Уильям Берроуз ГОРОДА КРАСНОЙ НОЧИ Брайону Гайсину, который нарисовал эту книгу прежде, чем она была написана Джеймсу Грауэрхольцу, который пустил эту книгу в наши дни Стивену Лау, за его ценную работу над рукописью Дику Сиверу, моему издателю Питеру Мэтсону, моему агенту всем персонажам и их прототипам, живым и мертвым Так держать! Либеральные принципы, вдохновлявшие Французскую и Американскую революции и, позднее - освободительные революции 1848 года, за сотни лет до них уже были провозглашены и применены на практике пиратскими коммунами. Вот выдержка из книги Дона С. Сейтца "Под черным флагом": Капитан Миссьон был одним из предшественников Французской Революции. Он на сто лет опередил свое время: ведь карьеру свою он посвятил искреннему стремлению улучшить положение человечества; это закончилось, как обычно, более или менее свободным распоряжением собственной судьбой. Известно, что капитан Миссьон, проведя победоносный бой против английского военного судна, созвал на совещание всю свою команду. Тех, кто пожелал последовать за ним, он приветствовал и признал своими братьями; те же, кто не пожелал этого, могли благополучно сойти на берег. Все, как один, приняли в объятья Новую Свободу. Некоторые были за то, чтобы немедленно поднять черный флаг, но Миссьон воспротивился этому, заявив, что они не пираты, но свободолюбивые люди, борющиеся за свои права против всех наций и стран, подчиненных тирании правительств, и утвердил белый флаг как более подходящую эмблему. Все деньги на корабле были сложены в один сундук как общая собственность. Одежда стала выдаваться всем, кто в ней нуждался. - Таким образом, морская республика начала свою жизнь. Миссьон наказал людям жить в строгой гармонии друг с другом и предупредил, что заблуждающееся общество продолжит относиться к ним как к пиратам. Соответственно, лишь самосохранение, а не изначальная жестокость, вынудило их объявить войну всем государствам, закрывшим для них свои порты. "Я объявляю войну, но в то же время призываю вас гуманно и благородно обращаться с вашими пленными: это будет проявлением способностей благородной души, и, к тому же, мы уверены, что не встретимся с подобным обращением, если злой рок или недостаток храбрости отдадут нас на милость врага..." Было захвачено амстердамское судно "Ноештадт", которое дало им две тысячи фунтов, золотую пыль и семнадцать рабов. Рабов зачислили в команду и одели в оставшиеся от голландцев мундиры; Миссьон издал декрет, отменяющий рабство; было постановлено, что люди, продающие других людей, как животных, доказывают, что их религия не более чем карикатура, ибо ни один человек не властен над свободой другого... Миссьон исследовал побережье Мадагаскара и десятью лигами севернее Диего-Суареса обнаружил залив. Было решено основать там морской оплот Республики - основать город, построить доки, создать место, которое можно было назвать своим. Колонию назвали Либертацией и поставили под власть Правил, разработанных капитаном Миссьоном. Помимо всего прочего, Правила постановляют, что все решения в колонии принимаются общим голосованием колонистов; рабство за любую провинность, в том числе и за долги, отменяется, также как и смертная казнь; каждый в праве исповедовать любую религию, не опасаясь санкций и наказания. Колония капитана Миссьона, насчитывавшая около трехсот человек, была стерта с лица земли внезапной атакой туземцев, а самого капитана Миссьона вскоре после этого убили в морском сражении. В Вест-Индии, в Центральной и Южной Америке существовали и другие колонии такого рода, но они не смогли продержаться так долго, поскольку их население было слишком малочисленно, чтобы выдержать нападение. Будь они на это способны, мировая история могла быть другой. Вообразите множество таких укреплений по всей Южной Америке и Вест-Индии, расплодившихся от Африки и Мадагаскара до Малайи и Индии, везде дающих приют бежавшим от рабства и угнетения: "Придите к нам и живите по Правилам". Нашими союзниками мгновенно станут все те, кто порабощен и угнетен, по всему миру - от хлопковых плантаций Американского Юга до сахарных плантаций Вест-Индии, всё индейское население Американского континента, пеонизированное испанцами и низведенное ими до нечеловеческого уровня бедности и невежества, истребляемое американцами, зараженное их пороками и болезнями, все коренные жители Африки и Азии: все они - наши потенциальные союзники. Опорные базы поддерживают летучие отряды партизан, а партизаны, в свою очередь, поддерживают базы. Местное население снабжает нас солдатами, оружием, лекарствами, информацией... такой союз будет непобедим. Если вся американская армия, вместе взятая, не смогла побить Вьетконг, даже когда его базы были выведены из строя артиллерией и воздушными налетами, то армии Европы, подверженные гибельным болезням тропических стран, на незнакомой территории никогда не справятся с партизанской тактикой сопряженной с наличием укрепленных позиций. Представьте себе трудности, с которыми столкнутся захватчики: постоянные набеги партизан, настроенное глухо-враждебно местное население заготовило яды, ложные слухи, и змей с пауками в постель генералу; броненосцы, которых весь полк принимает за счастливое знамение, приносят смертельную болезнь, при которой больной ест землю, а дизентерия и малярия тем временем собирают свою дань. Осады обречены на полную неудачу. Правильных не остановит ничто. С белого человека, наконец, снимают его бремя. Белых ждут в качестве рабочих, поселенцев, учителей, специалистов, но не колонистов и не хозяев. Никто не смеет нарушить Правила. Вообразите себе такое движение в мировом масштабе. Столкнувшись с подлинной практикой свободы, Французской и Американской революциям придется ответить за свои слова. Катастрофические результаты бесконтрольной индустриализации смягчатся, поскольку рабочие и жители городских трущоб переселятся в Правильные районы. Каждый человек будет иметь право поселиться где угодно. Земля будет принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Никакого Белого Босса, никакого Пукка Сахиба1, никаких патронов, никаких колонистов. Увеличение массового производства и концентрация населения в больших городах тоже будут остановлены: кто станет работать на их заводах и покупать их продукты, имея возможность жить за счет изобильных полей, морей, озер и рек? А человек, живущий за счет земли, будет иметь основания беречь ее ресурсы. Я привожу этот пример ретроактивной Утопии, потому что она действительно была осуществима в рамках технологий и человеческих ресурсов того времени. Проживи капитан Миссьон достаточно долго, чтобы явить пример для подражания, возможно, человечество легко избежало бы того тупика неразрешимых проблем, в который мы сейчас зашли. Шанс был. Шанс был упущен. Лозунги Французской и Американской революций превратились в хвастливую ложь в устах политиков. Освободительные революции 1848 года породили так называемые республики Центральной и Южной Америки с их мрачной историей диктатур, насилия, мошенничества и бюрократии, лишив, таким образом, этот обширный малонаселенный континент всякой возможности возникновения коммун по образцу, что некогда был дан капитаном Миссьоном. Как бы то ни было, Южная Америка скоро будет оплетена сетями хайвэев и мотелей. Перенаселение в Англии, Западной Европе и Америке, ставшее возможным благодаря Промышленной революции, оставило скудное пространство для коммун, которые подчинены государственным и федеральным законам и подвержены частым нападкам окружающего населения. Для "свободы от тирании государства" просто не остается места, поскольку городские жители зависят от государства, которое обеспечивает их пищей, энергией, водой, транспортом и порядком. Ваше право жить там, где вы хотите, в обществе, выбранном вам, по законам, с которыми вы согласны, погибло в восемнадцатом веке вместе с капитаном Миссьоном. Воскресить его смогут только чудо или катастрофа. ЗАКЛЯТИЕ Эта книга посвящается Древним, Богу Отвращения, Хумбабе, чье лицо - масса гниющих потрохов, чье дыхание - зловоние испражнений и благоухание смерти, Темному Ангелу всего, что выделяется и гниет, Богу Разложения, Богу Будущего, что едет верхом на шепчущем южном ветре, Пазузу, Богу Лихорадок и Чумы, Темному Ангелу Четырех Ветров с гнилыми детородными органами, усеянными острыми зубами, сквозь которые он завывает над разрушенными городами, Кутулу, Спящему Змею, которого нельзя призвать, Аххару, что сосет кровь мужчин с тех пор, как они хотят стать мужчинами, Лалуссу, что обитает в человеческих жилищах, Джелалу и Лилит, что проникают в людские постели и чьи дети родятся в потаенных местах, Адду, поднимающему бури, которые могут наполнить сиянием ночное небо, Малаху, Богу Бесстрашия и Отваги, Захгуриму, чье число двадцать три и кто убивает извращенными способами, Захриму, воину среди воинов, Ицамне, Духу Ранних Туманов и Ливней, Икс Челу, Паутине-Что-Ловит-Утреннюю-Росу, Зухуй Каку, Девственному Огню, Ах Дзизу, Властелину Холода, Как У Пакату, что трудится в пламени, Икс Таб, Богине Веревок и Ловушек, покровительнице висельников-самоубийц, Шмууну, Молчаливому Существу, брату-близнецу Икс Таб, Ксолотлю Бесформенному, Богу Перерождений, Агучи, Властелину Эякуляций, Осирису и Амону в фаллических формах, Хекс Чун Чану, Опасной Твари, Аг Пуку Разрушителю, Великому Старцу и Звездному Зверю, Пану, Богу Паники, бесчисленным и безымянным богам исчезновения и пустоты, Хассану-и- Саббаху, Повелителю Ассассинов. Всем писателям, и художникам, и практикующим магию, через которых являются эти духи ... НИЧТО НЕ ИСТИНА. ВСЁ ДОЗВОЛЕНО. Книга первая САНИТАРНЫЙ ИНСПЕКТОР 13 сентября 1923 года. Фарнсворт, районный санитарный инспектор, просил у жизни благ столь скупо, что каждая его победа была поражением. Он, однако, проявлял определенной упрямство и несговорчивость, когда речь касалась его профессиональных интересов. Оказание медицинской помощи, затрудненное наводнениями и, вдобавок, эпидемией холеры, хоть и не побуждало его к необычайной активности, но и не выводило из себя. Как и каждое утро, на восходе солнца он забросил засаленные карты - которые изучал за завтраком, слизывая масло с пальцев - в потрепанный лендровер и отправился инспектировать свой район, останавливаясь то тут, то там, чтобы распорядиться о дополнительных мешках с песком для плотин (зная, что на его распоряжения не обратят внимания, как обычно, если рядом с ним не было комиссара). Велел троим зевакам, по-видимому, родственникам, доставить холерного больного в районный госпиталь в Вагдасе и оставил им три опиумные пилюли и инструкции по приготовлению рисового отвара. Они закивали головами, и он поехал дальше, ибо сделал всё, что мог. Больница неотложной помощи в Вагдасе была обустроена в пустом армейском бараке, оставшемся с войны. Она была недоукомплектована персоналом и переполнена пациентами, в основном теми, кто жил достаточно близко и ещё мог ходить. Лечение холеры было простым: каждый пациент по прибытии приписывался к соломенной циновке, и ему давали галлон рисового отвара и полграмма опиума. Если через двенадцать часов он был еще жив, доза опиума повторялась. Выживало около двадцати процентов. Циновки мертвых промывали карболкой и выставляли на солнце сушиться. Санитарами были в основном китайцы, которые работали там потому, что им разрешали курить опиум, а пепел скармливать пациентам. Запахи варившегося риса, опиумного дыма, экскрементов и карболки пропитывали больницу и местность на несколько сот ярдов вокруг. В десять часов санитарный инспектор прибыл в больницу. Написав заявку на новую партию карболки и опиума, он отослал очередное прошение о назначении доктора, которое, как он предполагал и надеялся, будет проигнорировано. Он чувствовал, что от доктора, шныряющего по больнице, дела только ухудшатся. Доктор, того и гляди, заявит, что доза опиума слишком велика, или начнет вмешиваться и не давать санитарам курить опиум. Санитарный инспектор не видел в докторах никакого проку. Они готовы были все усложнить, только бы казаться важными шишками. Проведя в больнице полчаса, Фарнсворт поехал в Гхадис повидаться с комиссаром, который пригласил его на ленч. Согласившись без особого энтузиазма, он отказался и от джина перед ленчем, и от пива во время ленча. Предпочел рис с рыбой, а затем съел маленькую миску тушеных фруктов. Попытался уговорить комиссара пригнать заключенных для работы на плотинах. - Извини, старикан, не хватает солдат, чтобы их охранять. - Что ж, дело серьезное. - Вот именно. Фарнсворт не настаивал. Он просто сделал все, что мог, и точка. Новички недоумевали, как он вообще до сих пор держится. Старожилы, вроде комиссара, знали, как. Ибо у санитарного инспектора был один спасавший его порок. Каждое утро, на восходе солнца, он заваривал себе чайник крепкого чая и запивал им грамм опиума. Вечером, вернувшись с объездов, инспектор повторял дозу и ждал, пока она подействует, после чего приступал к приготовлению ужина из тушеных фруктов и пшеничного хлеба. Он не держал постоянного мальчика для уборки, опасаясь, что тот украдет его опиум. Дважды в неделю приходил парень и чистил бунгало, и тогда опиум запирался в старый ржавый сейф, в котором хранились отчеты. Он принимал опиум уже пять лет; в первый же год стабилизировал свою дозу и ни разу не превысил ее, и не перешел на инъекции морфия. Это не было проявлением силы характера, просто он чувствовал, что должен сам себе очень немного, и это немногое сам же себе и позволил. На обратном пути, обнаружив отсутствие мешков с песком, мертвого холерного больного и трех его родственников, сонных от оставленных им опиумных пилюль, он не ощутил ни гнева, ни раздражения, только легкую потребность, которая постоянно увеличивалась в течение последнего часа дороги, заставляя его все сильнее нажимать на газ. Прибыв в свое бунгало, он тут же проглотил опиумную пилюлю, запив ее водой из бутылки, и зажег керосиновую плитку, чтобы вскипятить чай. Чай он вынес на крыльцо, и, заканчивая вторую чашку, почувствовал, как опиум растекается по его шее, опускаясь вниз, к увядшим бедрам. Выглядел он лет на пятьдесят; на самом же деле ему было двадцать восемь. Он сидел так с полчаса, глядя на мутную реку и низкие холмы, поросшие кустарником. Вдали заворчал гром, и, когда он готовил себе вечернюю еду, на ржавую оцинкованную железную крышу упали первые капли дождя. Он проснулся от непривычного звука плещущейся воды. Торопливо натягивая штаны, вышел на крыльцо. Дождь всё шел и шел; за ночь вода поднялась у стены бунгало на двенадцать дюймов, а под лендровером едва не доходила до втулок. Он проглотил опиумную пилюлю и поставил на плитку воду для чая. Затем он стер пыль с саквояжа из крокодиловой шкуры и, открывая полки и отделения сейфа, начал складывать вещи. Упаковал одежду, отчеты, компас, нож в чехле, револьвер "Уэбли" 45-го калибра и коробку с патронами, и спички, и котелок. Наполнил флягу водой из бутылки и завернул в бумагу ломоть хлеба. Наливая себе чай - а вода у него под ногами все прибывала - он ощутил напряжение в паху, накатившую волну юношеской похоти, которая была особенно сильной из-за своей необъяснимости и неуместности. Медикаменты и опиум он упаковал в отдельную сумку, а еще одна плитка опиума размером с сигаретную пачку отправилась в боковой карман пальто, в качестве неприкосновенного запаса. Когда он закончил укладываться, его ширинка уже оттопыривалась. Опиум скоро и с этим справится. Он шагнул прямо с крыльца в кабину лендровер. Двигатель завелся, и санитарный инспектор поехал вверх, убегая от паводка. Маршрут, выбранный им, использовался редко, несколько раз ему приходилось вырубать топором выросшие посреди дороги деревья. На закате он добрался до медицинской миссии отца Дюпре. Миссия находилась за пределами его района, и до этого он только раз в жизни встречался со священником. Отец Дюпре, тощий, краснолицый, с нимбом из белых волос на голове, приветствовал его вежливо, но без особого энтузиазма. Когда Фарнсворт достал свои медикаменты Дюпре немного оживился и пошел вместе с ним в аптеку и в больницу, которая представляла собой обычную хижину, разгороженную по бокам. Санитарный инспектор раздал всем пациентам опиумные пилюли. - Неважно, чем они больны, скоро они почувствуют себя лучше. Священник рассеянно кивал, порываясь поскорее пойти обратно домой. Фарнсворт проглотил свою опиумную пилюлю, запив водой из фляги; когда он сел на крыльцо, пилюля начала действовать. Священник смотрел на инспектора с враждебностью, которую тщательно старался скрыть. Фарнсворт поинтересовался, в чем дело. Священник заерзал и прочистил горло. Неожиданно он натянуто произнес: - Хотите выпить? - Спасибо, нет. Никогда не притрагиваюсь. Облегчение залило лицо священника благостным румянцем. - Тогда что-нибудь еще? - Я бы выпил чаю. - Конечно. Пойду, скажу мальчику, чтобы приготовил. Священник вернулся с бутылкой виски, стаканом и сифоном для содовой. Фарнсворт догадывался, что он держит свой виски под замком, где-нибудь, где его не могут найти мальчики. Священник налил себе щедрых четыре пальца и стрельнул туда содовой, сделал долгий глоток и, просияв, глянул на своего гостя. Фарнсворт решил, что настал подходящий момент попросить об услуге, пока добрый отец все еще умиротворен тем, что не пришлось делиться скудным запасом виски, и пока он сам еще не успел перебрать. - Я хочу пробраться в Гхадис, если возможно. Полагаю, по дороге ехать бессмысленно, даже если у меня достаточно бензина? Священник достал карту и расстелил ее на столе. - Абсолютно исключено. Весь район затоплен. Единственная возможность - это на лодке вот досюда... отсюда сорок миль вниз по реке до Гхадиса. Я могу одолжить вам лодку с мальчиком и подвесным мотором, но бензина у меня нет... - Думаю, у меня хватит бензина для этого, учитывая, что плыть все время вниз по течению. - Вы наткнетесь на заторы - может, придется не один час прорубаться... прикиньте самое долгое время в пути, и затем умножьте на два... мой мальчик знает маршрут только вот досюда. Далее, вот это место очень опасное... река сужается неожиданно, без всякого шума, понимаете ли, и никаких признаков... советую вам вытащить каноэ на берег и тащить волоком вот досюда... займет лишний день, но в это время года лучше уж так. Конечно, вы можете проскочить, - но, если вдруг что-нибудь... течение, понимаете ли... даже для сильного пловца... На следующий день, на рассвете, пожитки Фарнсворта и дорожные запасы были погружены в долбленое каноэ. Мальчик, Али, был дымчато-черным с острыми чертами лица, явно смешанных арабских и негритянских кровей. Лет восемнадцати, с красивыми зубами и быстрой застенчивой улыбкой. Священник махал рукой с пристани, пока лодка выплывала на стрежень. Фарнсворт лениво откинулся, разглядывая, как скользят мимо вода и джунгли. Признаков жизни было немного. Изредка птички и обезьянки. Один раз три аллигатора, барахтавшихся в грязи на отмели, соскользнули в воду, скаля зубы в развратных улыбках. Несколько раз пришлось расчищать топором заторы. На закате они сделали привал на галечном островке. Фарнсворт стал кипятить воду для чая, Али же направился к оконечности островка и закинул крючок с червяком в глубокий чистый водоем. К тому времени, как закипела вода, он вернулся с восемнадцатидюймовой рыбиной. Пока Али чистил рыбу и разрезал ее на части, Фарнсворт проглотил свою опиумную пилюлю. Вторую он предложил Али, который рассмотрел ее, понюхал, улыбнулся и кивнул. - Китайчонок... - Али наклонился, прикуривая воображаемую трубку с опиумом от фонаря. Втянул в себя дым и закатил глаза. - Моя нет. - Сложив руки на животе, он закачался взад-вперед. К середине следующего дня река значительно расширилась. Ближе к закату Фарнсворт принял опиумную пилюлю и задремал. Внезапно он с содроганием проснулся и полез за картой. Это было то самое место, о котором предостерегал отец Дюпре. Он повернулся к Али, но Али уже знал. Али греб к берегу. Стремительное бесшумное течение накренило лодку на один борт, и тяга руля лопнула, натянувшись, как тетива лука. Лодка завертелась без управления и понеслась к затору. Раздался треск ломающегося дерева, и Фарнсворт оказался под водой, отчаянно борясь с течением. Он почувствовал пронзающую боль - ветка пропорола его пальто и бок. Он очнулся на берегу. Али выкачивал воду из его легких. Он сел, тяжело дыша и кашляя. Пальто было изодрано в клочья, из дыр сочилась кровь. Он полез в карман - и поглядел на свою пустую ладонь. Опиум пропал. От левого бедра через ягодицу тянулся неглубокий шрам. Им не удалось спасти ничего, кроме короткого мачете, который Али носил в ножнах на поясе, и охотничьего ножа Фарнсворта. Фарнсворт нарисовал на песке карту, чтобы прикинуть, где они находятся. Он вычислил, что до одного из больших притоков около сорока миль. Добравшись туда, они могли бы соорудить плот и дрейфовать вниз по течению к Гхадису, а там, конечно... в мозгу прозвучали слова отца Дюпре: "Прикиньте самое долгое время в пути и помножьте на два..." Стемнело, и им пришлось заночевать там, несмотря на то, что они теряли драгоценное время. Он знал, что через семьдесят два часа на открытом воздухе он будет неспособен двигаться из-за отсутствия опиума. На заре они двинулись в путь, направляясь к северу. Продвижение было медленным; на каждом шагу приходилось вырубать подлесок. На пути встречались болота, бурные потоки, а время от времени - массивные завалы, заставлявшие их совершать обход. Непривычное напряжение сил выбило следы опиума из его организма, и к ночи его уже лихорадило и трясло. К утру он уже едва мог ходить, но все же протащился еще несколько миль. На следующий день его скрутили желудочные спазмы, и пройти не удалось и мили. На третий день он уже не мог двигаться. Али массировал его ноги, сведенные судорогой, и носил ему воду и фрукты. Он пролежал так, недвижим, четыре дня и четыре ночи. Иногда он впадал в забытье и просыпался, визжа от кошмаров. В кошмарах на него часто нападали многоножки и скорпионы странных форм и размеров, которые двигались с огромной скоростью и внезапно бросались на него. Другой частый кошмар происходил на базаре в каком-то ближневосточном городе. Вначале место казалось ему незнакомым, но с каждым шагом становилось все более и более узнаваемым, словно вставали на свои места все части какой-то отвратительной мозаики: пустые прилавки, запах голода и смерти, зеленое зарево и странное дымное солнце, адская ненависть, горящая в глазах, что поворачивались ему вслед, когда он проходил мимо. Вот все они указывают на него, выкрикивая одно слово, которого он не может понять. На восьмой день он снова научился ходить. Его все еще мучили колики и понос, но судороги в ногах почти прошли. На десятый день он почувствовал себя определенно лучше и увереннее, даже смог съесть рыбу. На четырнадцатый день они вышли на песчаный берег чистой реки. Это был не тот приток, который они искали, но, конечно, к нему можно было выйти по берегу. У Али сохранился кусок карболового мыла в жестяной коробке, и, скинув свою драную одежду, они бросились в прохладную воду. Фарнсворт смывал с себя грязь, пот и запах болезни. Али мылил ему спину, и Фарнсворт ощутил внезапный прилив крови к промежности. Пытаясь скрыть эрекцию, он бросился на берег спиной к Али, который последовал за ним, смеясь и плеща водой, чтобы смыть мыло. Фарнсворт лег ничком на свои брюки и рубашку и провалился в бессловесный вакуум, чувствуя на спине солнце и легкую боль заживающего шрама. Он видел, что Али сидит над ним голый, руки Али массируют его спину, продвигаются вниз к ягодицам. Что-то поднималось к поверхности тела Фарнсворта из отдаленных глубин памяти, и он увидел, словно на экране, странный случай из своей юности. Дело было в Британском Музее, шел пятнадцатый год его жизни, он стоял перед стеклянным ящиком. Один во всем зале. В ящике лежало тело сидящего человека высотой около двух футов. Человек был голый, правое колено согнуто, тело приподнято на в несколько дюймов от земли, пенис не скрыт. Руки вытянуты вперед ладонями книзу, а лицо - как у рептилии или у зверя, что-то среднее между аллигатором и ягуаром. Мальчик смотрел на бедра, на ягодицы, на гениталии, тяжело дыша сквозь зубы. Его охватывала похоть, у него набухал член, ширинка его брюк оттопыривалась. Он протискивался внутрь сидящей фигуры, мечтательное напряжение в паху возрастало, давило и росло, странный запах, не похожий ни на что из того, что ему до тех пор приходилось нюхать, но сам по себе знакомый, голый человек лежит у широкой светлой реки - изогнутая фигура. Серебряные блики вскипели перед его глазами, и он кончил. Рука Али раздвинула ягодицы Фарнсворта, Али плюнул на устье его прямой кишки - его тело раскрылось, и фигура вошла в него стремительно, но бесшумно, согнув правое колено, выдвинув челюсть вперед, так что она превратилась в звериное рыло, голова расплющилась, мозг источал запах... хриплый, свистящий звук сорвался из его губ, и свет лопнул в его глазах, а тело его забурлило и исторгло из себя кипящие струи. Сцена представляет собой джунгли. Из динамиков квакают лягушки и поют птицы. Фарнсворт в юности лежит ничком на песке. Али ебет его, а Фарнсворт корчится, медленно барахтается, обнажая зубы в развратной улыбке. На несколько секунд гаснет свет. Когда свет зажигается снова, Фарнсворт одет в костюм аллигатора с вырезом на жопе, Али продолжает ебать его. Али и Фарнсворт скачут прочь со сцены, Фарнсворт показывает зрительному залу перепончатый средний палец, а оркестр морской пехоты играет "Семпер Фи". Занавес. МЫ ВИДИМ ТИБЕТ В БИНОКЛЬ НАРОДА Отряд разведчиков остановился в нескольких сотнях ярдов от деревни на берегу горного потока. Йенг Ли принялся изучать деревню в свой полевой бинокль, а его люди присели и закурили сигареты. Деревня была построена на склоне горы. Поток бежал через нее, и вода отводилась в водоемы на нескольких возделываемых террасах, которые вели к монастырю. Никаких признаков жизни не было ни на крутой спиральной улице, ни у водоемов. Долину покрывали большие камни, которые при необходимости могли служить прикрытием, но Йенг Ли не ждал вооруженного сопротивления. Опустив бинокль, он подал своим людям знак следовать за ним. Они под прикрытием перешли каменный мост группами по двое под прикрытием стрелков. Если защитники деревни собирались открывать огонь, то сейчас для этого было самое время и место. За мостом улица петляла вверх по склону. По обе ее стороны стояли каменные лачуги, многие из них превратились в руины и были явно покинуты. По мере того, как они двигались по каменной улице, держась обочин и укрываясь за разрушенными лачугами, Йенга Ли все больше и больше беспокоил непонятный отвратительный запах. Он знаком приказал патрулю остановиться и стал принюхиваться. В отличие от своих коллег из западных стран, Йенг Ли получил свое место в результате тщательного отбора благодаря высокому уровню интуитивной самоадаптации и был впоследствии обучен изобретать и открывать, казалось бы, фантастические возможности в любой ситуации, отдавая в то же время должное прозаическим и практическим сторонам вопроса . Он развил в себе отношение к вещам одновременно пытливое и бесстрастное, живое и безразличное. Он не знал, когда началась его подготовка, поскольку в Академии 23 она проводилась в контексте повседневности. Он ни разу не видел своих учителей: их инструкции передавались ему посредством серий реальных жизненных ситуаций. Йенг Ли родился в Гонконге и жил там до двенадцати лет, поэтому английский стал его вторым родным языком. Потом его семья перебралась в Шанхай. В раннем отрочестве он читал американских писателей-битников. Эти книжки привозили в Гонконг и продавали из-под прилавка книжного магазина, который, вроде бы, не вызывал никакого интереса со стороны властей несмотря на то, что хозяин магазина занимался еще и валютными махинациями. Шестнадцати лет отроду Йенга Ли направили в военную академию, где он прошел интенсивную боевую подготовку. Через полгода его вызвали в офис полковника и объявили, что он покидает военную школу и возвращается в Шанхай. Поскольку он всецело посвящал себя тренировкам и показал блестящие результаты, он спросил у полковника, не вызвано ли это недостаточным прилежанием с его стороны. Полковник смотрел не на него, а словно вокруг него, будто очерчивая в воздухе глазами его силуэт. Он ответил расплывчато, что, хотя стремление угодить своим начальникам и похвально, другие соображения в отдельных случаях ценятся еще выше. Йенг Ли наткнулся на этот запах, как на невидимую стену. Он остановился и прислонился к стене какого-то дома. Так мог бы пахнуть протухший металл или металлические экскременты, решил он. Патруль все еще находился на разрушенной окраине деревни. Один из бойцов корчился в мучительных приступах рвоты, лицо его покрылось потом. Он выпрямился и двинулся к потоку. Йен Ли остановил его: - Не пить воду и не мочить в ней на лицо. Этот поток протекает через город. Йенг Ли сел и еще раз посмотрел на город в полевой бинокль. Жителей деревни всё так же нигде не было видно. Он опустил бинокль и начал обследовать деревню, выйдя из своего тела - на Западе это "астральным путешествием". Теперь он двигался вверх по улице, ружье наизготовку. Ружье могло стрелять энергетическими волнами, и он чувствовал, как оно трепещет в его руке. Пинком он открыл одну из дверей. С первого же взгляда он понял, что допрос проводить бессмысленно. Он не получит никакой информации на вербальном уровне. Мужчина и женщина находились в конечной стадии какой-то болезни, их лица были до кости изъедены фосфоресцирующими язвами. Пожилая женщина была мертва. Следующая хижина содержала пять трупов, все старики. Еще в одной хижине на подстилке лежал юноша, нижняя часть его туловища была прикрыта одеялом. Ярко-красные пузыри плоти примерно в дюйм высотой, выраставшие кучками, покрывали его грудь и живот, начиная от лица и шеи. Опухоли были похожи на экзотические растения. Йенг Ли заметил, что они сочились янтарным соком, который въедался в плоть, оставляя люминесцирующие язвы. Почувствовав присутствие Йенга Ли, юноша повернулся к нему с медленной улыбкой идиота на лице. Он выгнулся дугой и принялся поглаживать одной рукой наросты на плоти, в то время как другая рука скользнула под одеяло и поползла к промежности. В другой хижине Йенг Ли увидел сцену, которую быстро стер из своей памяти. Йенг Ли направился к монастырю. Там он остановился. Ружье в его руках внезапно стало тяжелым и твердым, поскольку Йенга Ли покинули силы. Несмотря на все свои тренировки, он не был готов к потоку смертоносной эманации той интенсивности, что тихим и долгим дождем изливалась из монастыря выше по склону. Монастырь, должно быть, содержит смертоносную силу, вероятно, некую форму радиоактивности, а может быть, излучение расщепленных психических клеток. Йенг Ли предположил, что болезнь, поразившая жителей деревни, порождалась радиоактивным вирусом. Он знал, что на Западе проводились сверхсекретные исследования в этом направлении: еще во время Второй мировой войны Англия разработала радиоактивный вирус, известный под названием Судный Клоп. Вернувшись в свое тело, Йенг Ли взвесил все свои наблюдения и подозрения. Что это было, то, что он заметил и от чего поспешно отвернулся? Миниатюрные существа, как прозрачные козявки, въедающиеся в пузыри плоти... и кое-что еще... Он не стал слишком сильно напрягаться, зная, что биологическая защитная реакция отгораживает его от знания, которое он не сможет усвоить и с которым не сможет справиться. В монастыре, наверное, находилась лаборатория, а деревню использовали как полигон. Каким образом специалисты предохранили себя от радиации? Лабораторией управляли на расстоянии? Или специалисты были иммунизированы небольшими дозами облучения? Не содержала ли лаборатория изощренную систему СОР? Он взял радиотелефон: - Говорит Праязык, у нас ЧП. - А именно? Голос полковника был холоден, проникнут отвлеченным нетерпением. При патрулировании курсанты должны были полагаться на собственные силы и радировать только в экстренных ситуациях. Йенг Ли перечислил всё, что увидел в деревне, и описал эманацию смерти, исходящую от монастыря. - Она подобна стене. Я не могу через нее прорваться. Мои люди тем более... - Выходите из деревни и разбивайте лагерь. Взвод санитаров и санитарный инспектор уже в пути. ДОКТОР ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА РЫНОК Доктор Пирсон был благоразумным наркоманом и ограничивал себя тремя уколами в день, полграна на каждый укол - благодаря этому он мог не скрываться. К концу восьмичасового рабочего дня он бывал склонен к небрежности, поэтому, когда он получил этот срочный вызов, он надеялся, что всё это не займет слишком много времени и не приведет к сверхурочной работе. Конечно, он всегда мог сунуть полграна под язык, но это было накладно; кроме того, он любил лежать в постели, когда вмазывался, и чувствовать, как волна разливается от затылка вниз к бедрам, в то время как он пускает сигаретный дым в потолок. Потянувшись к сумке, он заметил, что ободрал суставы пальцев. Он не мог вспомнить, где и когда - такое бывает, когда не чувствуешь боли. - Похоже на корь, доктор. Доктор посмотрел с неприязнью на лицо мальчика. Он терпеть не мог детей, подростков и животных. Слово "симпатичный" отсутствовало в его эмоциональном словаре. На лице мальчика были красные кляксы, но для кори они были слишком велики... - В общем, положите его сюда, сестра, что бы это ни было... подальше от других пациентов. Меня не волнует, если они заразятся, но так положено по правилам. Мальчика вкатили в палату. Пальцами, холодными от омерзения, доктор откинул простыню, обнажив мальчика до талии, и заметил, что на том не было штанов. - Почему он голый? - рявкнул он на санитаров. - Он такой и был, когда его подобрали, доктор. - Ну, можете что-нибудь на него надеть... - Он снова повернулся к санитарам. - Что вы здесь встали? Убирайтесь! А вы, сестра, на что вы там пялитесь? Выпишите палату в изоляторе. Он всегда начинал беситься, когда его подобным образом доставали, но стоило ему уколоться, и он приобретал холодное обаяние дохлой рыбы. Доктор повернулся к мальчику, лежащему на кровати. Его долг врача был ясен - Гиппократ сурово указал на простыню. - Ну, полагаю, придется мне взглянуть на твою маленькую голую зверюшку. Он опустил простыню до колен мальчика. Член был эрегирован, ярко-красные гениталии и прилегающие зоны выглядели, словно надетое на голое тело красное бикини. Доктор отшатнулся, как от жалящей змеи, но было уже поздно. Семя попало на тыльную сторону его ладони, прямо на обнаженные суставы пальцев. Он вытер руку с возгласом отвращения. Позже он вспомнил, что ощутил легкий трепет, которого в тот момент не заметил, такое отвращение внушало ему человеческое тело - он сам не понимал, почему он выбрал профессию медика. К тому же этот развратный ребенок оттягивал его встречу с иглой. - Ты, гнусная маленькая тварь! - рявкнул он. Мальчик захихикал. Доктор натянул на него простыню до подбородка. Он мыл руки, когда вошла медсестра с носилками и санитаром, чтобы забрать мальчика в изолятор. Доктор принюхался. - Боже мой, что это за запах?.. Не знаю, что это такое, сестра, но это жуткая гадость. У него, похоже, какой-то сексуальный бред. И при этом он ужасно пахнет. Назначьте полный курс... кортизон, разумеется - это, может быть, аллергическая реакция, которой особенно подвержены рыжеволосые животные - и обычные антибиотики... Если половое возбуждение продолжится, без сомнений применяйте морфин. Доктор порывисто вдохнул воздух и прижал носовой платок к носу и рту. - Уберите это вон отсюда! (Он всегда вместо "пациент" говорил "случай".) У вас есть тифозная кровать в изоляторе? - спросил он. - Нет, сейчас нет. - В общем, этого не должно здесь оставаться. Он едва успел устроиться поудобней в постели после укола, когда зазвонил телефон. Звонил главврач. - Кажется, у нас эпидемия, Пирсон. Весь персонал срочно вызван в больницу. "Неужели этот развратный мальчишка?" - думал он, одеваясь, собирая сумку и спеша в больницу. Возле проходной он увидел полицейский кордон. - Пожалуйста, доктор, вот сюда, возьмите вашу маску. - Я помогу вам надеть ее, доктор. Проворная молодая девушка в непонятной униформе потерлась об него своими сиськами самым неприличным образом. И прежде, чем она надела на него маску, он понюхал воздух и понял: да, тот самый развратный мальчишка. Внутри была какая-то сцена из Данте: носилки вплотную друг к другу в коридорах, сперма, заливающая простыни, стены и потолки. - Осторожней, доктор. - Болтливая старая нянька вовремя поймала его руку. - Ставьте одну ногу точно перед другой, доктор, вот так, правильно... Какой ужас, доктор, престарелые пациенты мрут, как мухи. - Не хочу слушать никаких обобщений, сестра... проводите меня в мою палату. - Что ж, доктор, можете занять северо-восточное крыло, если хотите, вот тут. Все виды совокуплений предстали перед ним, все самое отвратительное, что только можно себе вообразить. Некоторые обматывали друг другу шеи наволочками и полотенцами, устраивая своего рода ужасные поединки. Поскольку спятившие пациенты могли удушить друг друга (в этот момент доктор едва не поскользнулся на дерьме), он велел санитарам изолировать их, но никаких санитаров под рукой не было. - Начнем с морфия и экстракта кураре, сестра. - Сожалею, доктор, все запасы морфия израсходованы на престарелых пациентов. У них в самом конце начинаются такие кошмарные спазмы, доктор. При этих ужасных словах доктор побледнел как смерть. Он рухнул на пол в обмороке, его лицо покрылось красными кляксами. К тому времени, как с него сняли одежду, все его тело уже было поражено болезнью, и спонтанные оргазмы следовали один за другим. Впоследствии доктор Пирсон поправился - благодаря своей наркомании - и стал работать на фабрике консервов над какой-то общественно полезной проблемой. НАША ПОЛИТИКА - СМЕРТЬ Приглушенное помещение недоступного для посторонних конференц-зал. Доктор Пирсон сидит во главе стола, перед ним - бумаги. Он начинает говорить сухим и невыразительным академическим голосом. - Уважаемые сотрудники Департамента, я собираюсь прочесть доклад о предварительных экспериментах с вирусом Б-23... Предполагается, что этот вирус возник в Городах Красной Ночи. Красное зарево, вспыхнувшее в ночном северном небе, было некоторой формой радиации, породившей эпидемию, известную как Красная Лихорадка, этиологическим носителем которой, как выяснилось, и является вирус Б-23. Вирус Б-23 называли по-разному, в частности - вирусом биологической мутации, поскольку он вызывает биологические изменения у зараженных - смертельные во многих случаях, перманентные и наследственные у выживших, которые становятся переносчиками этого штамма. Изначально население этих городов было черным, но вскоре появился широкий спектр альбиносных вариаций, и эти состояния передались потомкам путем искусственных оплодотворений, которые имели, выражаясь осторожно, широкое распространение. Фактически современной науке неизвестно, каким образом были зачаты эти мутантные эмбрионы. Непорочное или, по крайней мере, вирусное зачатие было пандемическим и могло стать поводом для возникновения легенд о демонах-любовниках, суккубах и инкубах средневекового фольклора. Доктор Пирсон продолжает: - Вирус, действуя непосредственно на нервные центры, вызывал нимфоманию, которая способствовала дальнейшему распространению вируса, в точности так, как бешеные собаки распространяют вирус бешенства через укусы. Практиковались различные формы сексуальных жертвоприношений... сексуальные повешения и удушения, а также наркотики, вызывающие смерть в эротических конвульсиях. Смерть во время совокупления была обычным явлением и рассматривалась как особенно благоприятное условие для передачи измененного вируса. Речь идет о более или менее чистом генетическом материале высокого качества. В то время свежеиспеченная белая раса боролась за биологическое выживание, поэтому вирус сослужил очень полезную службу. Однако я ставлю под вопрос целесообразность заражения вирусом Б-23 населения современной Европы и Америки. Хотя он и смог бы утихомирить, э-э, молчаливое большинство, которое, по общему мнению, становится, э-э, неуправляемым, мы должны принять во внимание биологические последствия воздействия такого мощного фактора на генетический материал, уже и так безнадежно испорченный, положив начало невероятно неблагоприятным мутациям, к тому же молниеносно самовоспроизводящимся... Были и другие предложения. Процитирую работу доктора Унруха фон Штайнплаца о штаммах радиоактивных вирусов. Работая с такими известными вирусами, как бешенство, гепатит и оспа, он подверг их на протяжении многих поколений атомной радиации и вывел передающиеся по воздуху штаммы невероятной вирулентности, способные уничтожить целые народы в течение считанных дней. Однако в этом проекте содержится один изъян: проблема утилизации миллиардов радиоактивных трупов, непригодных даже для удобрения почвы. Леди и джентльмены, я предлагаю раздвинуть временные рамки, переместив сцену нашего эксперимента в прошлое, дабы предотвратить возникновение трудноразрешимых проблем. Вы вполне можете спросить, способны ли мы, э-э, сдерживать вирус, запущенный в прошлое. Ответ таков: мы не располагаем достаточной информацией, чтобы утверждать это с уверенностью. Мы предполагаем - вирус располагает... Худой человек лет тридцати с рыжеватыми волосами и бледно-голубыми глазами в течение всей речи доктора Пирсона что-то записывал. Он поднял голову и заговорил четким, довольно резким голосом с легким немецким акцентом. - Доктор Пирсон, у меня есть ряд вопросов. - Прошу вас, - сказал Пирсон с ноткой холодного недовольства в голосе. Он прекрасно знал, что это за человек, и желал бы, чтобы его вообще не приглашали на собрание. Это был Йон Алистер Питерсон, датчанин, теперь работавший в Англии над секретным правительственным проектом. Он был вирусологом и математиком, разработавшим компьютер для обработки качественных данных. Питерсон, откинувшись на спинку стула, положил ногу на ногу. Извлек косяк из кармана рубашки. Это была рубашка кричащей расцветки с Карнаби-стрит. Доктор Пирсон находил ее вульгарной. Питерсон закурил свой косяк и выпустил дым в потолок, подчеркнуто не обращая внимания на неодобрительные взгляды членов департамента. Просмотрел свои записи. - Мой первый вопрос касается, э-э, номенклатуры. Пирсон с раздражением заметил, что Питерсон передразнивает его собственные академические интонации. - Эксперименты профессора Штайнплаца, как вы наверняка знаете, заключались в том, что он прививал различные вирусы животным и затем подвергал этих животных воздействию радиации. Результатом этого воздействия явились мутации вирусов, тяготеющие к повышенной вирулентности и... - Питерсон сделал глубокую затяжку и обдал дымом свои бумаги. - ...э-э, повышенному способности к распространению. Проще говоря, мутировавшие вирусы оказались намного более заразными. - По-моему, это более или менее точный пересказ того, что я только что сказал. - Не совсем. Вирусы были порождены радиацией, но из этого отнюдь не следует, что сами вирусы были радиоактивны. Не сбивает ли нас с, э-э, толку употребленный вами термин "радиоактивный вирус" и ваши, э-э, фантазии о миллиардах радиоактивных трупов? Доктор Пирсон с трудом подавил раздражение. - Я же подчеркивал, что из-за смертельной опасности, которую широкомасштабном эксперименте, который, помимо всего прочего, может страшно пошатнуть наш общественный авторитет, наши данные неполны... - Ах, да-да, точно. А теперь, если я вам еще не надоел, доктор Пирсон, у меня есть еще вопросы... Вы сказали, что вирус Б-23 возник в результате облучения? - спросил Питерсон. - Да, сказал. - Чем он отличается от штаммов, полученных доктором Штайнплацем? - Мне казалось, что я достаточно прояснил этот вопрос: формой радиации, сопровождающейся красным свечением, неизвестного на сегодняшний день происхождения. - Значит, вы не осведомлены о природе этой удивительной радиации и не можете воспроизвести ее в лабораторных условиях? - Совершенно верно. - Не приходило ли вам в голову, что она может быть идентична райховскому СОРу, то есть Смертельной оргонной радиации, получаемой путем помещения радиоактивного материала в органический контейнер, обитый железом? - Полная чушь! Райх был шарлатаном! Сумасшедшим! - Возможно... но столь простой и недорогой эксперимент... мы могли бы начать с вируса банального герпеса. - Не вижу в этом никакой пользы... - Пирсон обвел взглядом стол. На него смотрели каменные лица. Он кое-что от них скрывал, и они это знали. Доктор Пирсон посмотрел на часы. - Боюсь, на этом мне придется прерваться. Мне надо спешить на самолет. Питерсон поднял руку. - Я не совсем закончил, доктор... Уверен, что для такой важной персоны, как вы, могут ненадолго задержать вылет... Итак, штаммы вирусов, полученные доктором Штайнплацем, хоть были и более контагиозны и более вирулентны, чем материнские штаммы, но все же вполне узнаваемы. К примеру, я говорю, к примеру, выведенное добрым доктором, бешенство, передающееся воздушно-капельным путем, можно все так же клинически диагностировать как бешенство. Даже если из вирусов сделать коктейль, воздействие отдельных ингредиентов можно будет без особого труда различить. Вы согласны, доктор Пирсон? - Теоретически, да. Однако в отсутствие широкомасштабных опытов мы не можем сказать, не произойдет ли при этом дальнейшая мутация, которая затруднит идентификацию вирусов. - Еще раз повторюсь. Суть моего вопроса заключается в том, что доктор Штайнплац начинал свои эксперименты с конкретными, известными вирусами... Доктор Пирсон, вы утверждаете, что вирус Б-23 появился в результате воздействия неизвестного вида радиации. Не хотите ли вы сказать, что этот вирус появился из воздуха? Скажем так: какой вирус, или какие вирусы, известные или неизвестные, мутировали в результате воздействия этой радиации? - Рискуя повториться, я снова скажу, что ни эта радиация, ни этот вирус или вирусы в настоящее время не известны, - насмешливо ответил Пирсон. - Симптомы вирусной инфекции это, в сущности, попытки организма справиться с вирусом. По симптомам вирусы и определяются, и даже абсолютно неизвестный вирус может многое рассказать о себе через симптомы. С другой стороны, если вирус не вызывает симптомов, мы не можем утверждать наверняка, что он существует вообще... и является ли он вирусом. - И что же? - Возможно, вирус, о котором идет речь, является латентным или существует в доброкачественном симбиозе с носителем. - Такое, конечно, тоже возможно, - согласился Пирсон. - Теперь рассмотрим симптомы заражения вирусом Б-23: лихорадка, сыпь, характерный запах, сексуальное бешенство, одержимость сексом и смертью... Действительно ли всё это так уж странно и неестественно? - Я вас не совсем понимаю. - Сейчас поясню подробнее. Мы знаем, что сжигающая человека страсть может вызывать физические симптомы... лихорадку... потерю аппетита... даже аллергические реакции... и немногие состояния более всепоглощающи и потенциально саморазрушительны, чем любовь. Не являются ли симптомы вируса Б-23 просто-напросто симптомами того, что мы предпочитаем называть "любовью"? Ева, говорят, была сделана из ребра Адама... таким образом, и вирус гепатита был некогда здоровой клеткой печени. Прошу меня извинить, дамы, ничего личного... но мы все - в каком-то смысле вирусы. Все человеческое сознание, как мужское, так и женское, в основе своей действует как вирус. Я предполагаю, что этот вирус, известный как "другая половина", стал злокачественным в результате воздействия радиации, которому были подвергнуты Города Красной Ночи. - А вот в этом вы меня никогда не убедите. - Неужели? Так вот: я предполагаю, что любые попытки сдержать распространение вируса Б-23 окажутся неэффективными, потому что мы все являемся его носителями. - Похоже, доктор, вы слишком увлеклись собственными фантазиями? В конце концов, все прочие вирусы поставлены под контроль. Почему же этот вирус должен быть исключением? - Потому что этот вирус свойственен человеческой природе. Сегодня, после многих тысяч лет более или менее мирного сосуществования, он снова на грани злокачественной мутации... то, что доктор Штайнплац называет эпидемией девственной почвы. Это могло случиться из-за радиации, уже высвобожденной в результате ядерных испытаний... - Что вы хотите нам доказать, доктор! - рявкнул Пирсон. - Одну простую вещь. Существование человечества в целом под угрозой. И еще одно, последнее соображение... как Вам известно, существует мнение, что обширный кратер в том месте, которое мы сейчас именуем Сибирью, возник в результате падения метеорита. Также высказывается предположение, что метеорит принес с собой некий неизвестный вид радиации. Другие подозревают, что это вовсе был не метеорит, а черная дыра - дыра в ткани реальности, сквозь которую жители древних городов путешествовали во времени, пока не зашли в тупик. СПАСЕНИЕ На экране - гравюра цвета сепии. Внизу - золотыми буквами выведено: "Повешение капитана Строуба, Пирата-Джентльмена. Панама Сити, 13 мая 1702 года". В центре площади перед зданием суда стоит эшафот с виселицей, на нем - капитан Строуб с петлей на шее. Это стройный красивый юноша двадцати пяти лет в костюме восемнадцатого века, его белокурые волосы собраны в пучок на затылке. Он презрительно смотрит вниз на толпу. Перед виселицей выстроилась шеренга солдат. Гравюра понемногу оживает, источая влажное тепло, запах травы, морского берега и нечистот. Грифы садятся на осыпающуюся желтую штукатурку старого здания суда. Палач-цыган - тощий, женоподобный, с сальными вьющимися волосами и блестящими глазами - стоит возле виселицы, улыбаясь криво и самодовольно. Толпа притихла, рты открыты, ждут. По сигналу офицера вперед выходит солдат с топором и вышибает из-под платформы подпорку. Строуб падает и висит, его ступни в нескольких дюймах от известняковой мостовой, сквозь трещины в которой растут сорняки и дикий виноград. В молчании проходят пять минут. Над толпой кружат грифы. На лице Строуба - странная улыбка. Желто-зеленое облако обволакивает тело капитана. Тишину вдребезги разбивает взрыв. На площадь проливается дождь из кусков каменной кладки. Взрывная волна раскачивает тело Строуба по длинной дуге, его ноги задевают сорняки. Солдаты убегают со сцены, оставляя охранять виселицу лишь шестерых человек. Толпа бросается вперед, выхватывая ножи, абордажные сабли и пистолеты. Солдаты разоружены. Маленький мальчик, похожий на малайца, показывая белые зубы и ярко-красные десны, швыряет нож. Нож вонзается палачу в горло над самой ключицей. Палач падает, вереща и плюясь кровью, как подбитая птица. Капитана Строуба срезают и несут в стоящую наготове повозку. Повозка сворачивает в боковую улицу. Мальчик в повозке расслабляет удавку, вдувает воздух в легкие Строуба. Строуб открывает глаза и корчится от боли вызванной возобновлением циркуляции крови в онемевших членах. Мальчик протягивает ему бутылочку черной жидкости. - Пей, капитан. Через несколько минут настойка опия начинает действовать, и Строуб уже в состоянии сам вылезти из повозки. Мальчик ведет его по тропе через джунгли к рыбачьей лодке, привязанной к пирсу на окраине города. В лодке два мальчика помоложе. Лодка снимается с якоря, и плавание начинается. Капитан Строуб падает на подстилку на дне каюты. Мальчик помогает ему раздеться и укрывает его хлопковым одеялом. Строуб лежит с закрытыми глазами. Он не спал с тех пор, как его схватили три дня назад. Опиум и движение лодки разливают приятную истому по всему телу. Перед его глазами проплывают картины... Огромное полуразрушенное каменное здание с квадратными колоннами в зеленом подводном свете... мерцающая зеленая мгла, гуще и темнее снизу, светлеющая кверху, изжелта-зеленая... глубокие синие каналы и дома из красного кирпича... солнечный свет на воде... мальчик стоит нагишом на берегу, со смуглыми розоватыми гениталиями... красное ночное небо над городом в пустыне... пучки фиолетового света, проливающиеся дождем на каменные ступени и взрывающиеся с мускусным запахом озона... странные слова у него на языке, вкус крови и металла... белый корабль плывет по мерцающему пустому небу, запыленному звездами... поющая рыба в заглохшем саду... в его руке странный пистолет, стреляющий синими вспышками... красивые изъеденные болезнью лица в красном свете, глядящие на что-то, чего он не видит... Он проснулся с членом, налитым пульсирующей кровью, и охрипшим горлом, его мозг был на удивление чистым и пустым. Он принял спасение так же, как был готов принять смерть. Он наверняка знал, где он находился: около сорока миль к югу от Панама-Сити. Он видел низкий берег, покрытый мангровыми болотами, унизанный бухтами, акульи плавники, спокойную поверхность моря. ХАРБОР-ПОЙНТ Туман раннего утра... птичьи крики... визг обезьян, словно ветер в ветвях. Пятьдесят вооруженных партизан движутся к северу по тропам в джунглях Панамы. Небритые лица, одновременно бесстрастные и сведенные усталостью, и быстрый шаг, почти переходящий в бег, говорят о долгом марш-броске без сна. Восходящее солнце высвечивает их лица. Ной Блейк: двадцать лет, высокий рыжеволосый юноша с карими глазами, лицо запорошено веснушками. Берт Хансен: швед со светло-голубыми глазами. Клинч Тодд: юноша полный сил, с длинными руками, и - что-то сонное и неподвижное в его карих глазах с искрами света. Пако: португалец с примесью индейских и негритянских кровей. Шон Брэди: брюнет ирландец с курчавыми черными волосами и быстрой широкой улыбкой. Молодой Ной Блейк привинчивает полку к кремневому пистолету, проверяет пружину, смазывает ствол и ручку. Он протягивает пистолет отцу, и тот критически осматривает его. Наконец отец кивает... - Ага, сынок, вот это уже может носить на себе клеймо Блейков... - Старуха Нортон сунула голову в лавку и сказала, что мне бы не стоило работать по воскресеньям. - А ей бы не сопеть своим длинным сопливым носом в моей лавке - в воскресенье ли, в любой другой день. Нортоны никогда не покупали у меня ничего, разве что гвоздей на полпенни. - Отец осматривает лавку, его пальцы вцепились в широкий пояс. Он длинный и рыжий, у него лицо механика: невозмутимое, деловое лицо; он занимается своим делом и ждет того же от других. - Мы переедем в такой город, сынок, где никого не волнует, ходишь ты в церковь или нет... - В Чикаго, отец? - Нет, сынок, в Бостон. На море. У нас там есть родственники. Отец и сын надевают пальто и перчатки. Они запирают лавку и выходят на притихшие улицы маленькой, занесенной снегом деревушки на озере Мичиган. Они пробираются сквозь снег, навстречу им идут деревенские жители. Некоторые здороваются - быстро, неприветливо, отводя взгляд. - Ничего, если мои друзья придут на обед, отец? Они принесут рыбу и хлеб... - По мне-то ничего, сынок. Но на них здесь косо смотрят... В деревне разговоры, сынок. Дурные разговоры о вас о всех. Если бы не отец Берта Хансена, если бы он не был судовладельцем и одним из богатейших людей в городе, на разговорах бы не остановились... Чем быстрей уедем, тем лучше. - Остальные могут поехать с нами? - Что ж, сынок, мне бы лишние руки в лавке пригодились. Оружия в таком порту, как Бостон, можно продать, сколько хочешь... и, я думаю, может, мистер Хансен приплатит, чтобы его сынок убрался отсюдова... Весеннее утро, горлицы призывно кричат в лесах. Ной Блейк с отцом, Берт Хансен, Клинч Тодд, Пако и Шон Брэди садятся в лодку, их вещи сложены на палубе. Жители деревни смотрят с пирса. Миссис Нортон сопит и говорит своим резким голосом: - Скатертью дорожка всей их шайке. Она бросает взгляд в сторону - на своего мужа. - Я того же мнения, - говорит он поспешно. Бостон: прошло два года. Мистер Блейк преуспел. Теперь он работает по контрактам с судовладельцами, и его ружья в ходу. Он снова женился. Его жена - тихая изящная девушка из Нью-Йорка из семьи преуспевающих купцов с политическими связями. Мистер Блейк планирует открыть филиал в Нью-Йорке, идет разговор о контрактах с армией и флотом. Ной Блейк изучает навигацию. Он хочет быть капитаном корабля, и все пятеро мальчиков собираются уйти вместе в плавание. - Подождите, пока не найдете верный корабль, - говорит им мистер Блейк. Зимним днем Ной идет по набережной с Бертом, Клинчем, Шоном и Пако. Они замечают корабль, который называется "Великий Белый". Небольшой, но очень чистый и опрятный. Через перила перегибается мужчина. У него мясистое красное улыбающееся лицо и холодные синие глаза. - Вы, мальчики, корабль ищете? - Может быть, - осторожно говорит Ной. - Ну, поднимайтесь на борт. Он встречает их на сходнях. - Я Мистер Томас, первый помощник. - Он протягивает руку, похожую на мозолистый бифштекс, и здоровается со всеми по очереди. Он ведет их в капитанскую каюту. - Вот капитан Джонс - хозяин "Великого Белого". Эти мальчики ищут корабль... может быть... Мальчики вежливо кивают. Капитан Джонс смотрит на них в тишине. Он человек неопределенного возраста, с серо-зеленой кожей от бледности. Он говорит, медленно, тусклым голосом, его губы едва двигаются. - Что ж, я бы мог взять на работу пятерых матросов... У вас, мальчики, есть какой-нибудь опыт? - Да. На Великих Озерах. - Ной указывает на Берта Хансена. - Его отец владел рыболовными лодками. - Ага, - говорит капитан Джонс, - пресная вода. Море - это совсем другая штука. - Я изучил навигацию, - вставляет Ной. - Да ну, уже изучил? А как тебя звать, парень? - Ной Блейк. Почти незаметный взгляд проскальзывает между капитаном Джонсом и первым помощником. - А ты кто, парень? - Оружейник. - Ну-ка, слушай, ты случайно не сын Ноя Блейка? - Да, сэр. Двое мужчин снова обмениваются быстрыми взглядами. Затем капитан Джонс откидывается на спинку стула и смотрит на мальчиков своими мертвыми рыбьими глазами. - Мы отплываем через три дня... Нью-Йорк, Чарльстон, Ямайка, Веракрус. Примерно два месяца туда и два обратно... Матросам я плачу десять фунтов в месяц. Ной Блейк старается выглядеть безразличным. Это вдвое больше, чем предлагали все другие капитаны. - Ну, сэр, мне нужно обсудить это с отцом. - Это точно, парень. Можешь подписать Правила завтра, если так волнуешься... все вы пятеро. Ною не терпится скорее рассказать отцу. - Я думаю, это хорошо, разве нет? - Ага, сынок. Может быть, даже немного чересчур хорошо. Имя капитана Джонса не такое белое, как его корабль. Он известен как Опиум Джонс. Он повезет опиум, ружья, порох, дробь и инструменты. И он не слишком разборчив в выборе партнеров... - Это плохо, отец? - Да нет. Он не лучше и не хуже большинства. Единственное, чего я не могу понять, это почему он платит матросам вдвойне. - Может быть, он предпочитает иметь пять пар хороших рук, чем десять портовых пьяниц. - Может быть... Что ж, поезжай, если хочешь. Но держи ухо востро. ЧАСТНАЯ ЖОПА Мое имя: Клем Уильямсон Снайд. Я - частная жопа. Как частный детектив я сталкиваюсь со смертью чаще, чем это позволяет закон. Я имею в виду закон вероятности. Вот я стою за дверью номера гостиницы в ожидании того, как мой подопечный перейдет к крещендо амурных звуков. Я знаю по опыту, что если войти сразу, как только он кончит, у него не будет времени высвободиться и броситься на тебя. Когда мы с коридорным открываем дверь отмычкой, запах дерьма и горького миндаля отбрасывает нас обратно в коридор. Кажется, они оба приняли по капсуле цианида и трахались до тех пор, пока капсулы не растворились. Вот такая отвратительная смерть в постели. В другой раз, когда я работаю над обычным делом по промышленному саботажу, происходит взрыв на фабрике и погибает двадцать три человека. Бывает и такое. Я гражданин мира. Хожу по нему туда-сюда, вверх-вниз. У смерти есть запах. Я имею в виду, что у нее - особенный запах, заглушающий запахи цианида, падали, крови, пороха и паленого мяса. Это как опиум. Однажды понюхал - никогда не забудешь. Я могу, гуляя по улице, почувствовать запах опиумного дыма и понять, что кто-то рядом отдает концы. Я унюхал смерть тотчас же, как только мистер Грин вошел в мой офис. Не всегда можно понять, чья именно эта смерть. Может быть, мистера Грина, или его жены, или его пропавшего сына, которого я должен разыскать по его заказу. Последнее письмо - с острова Спецэ два месяца назад. Прошел месяц без единой весточки, и семья навела справки по телефону. - Посольство ничем не смогло помочь, - сказал мистер Грин. Я кивнул. Знаю, как мало от них толку. - Они отослали нас к греческой полиции. К счастью, мы нашли там человека, который говорил по-английски. - Это, должно быть, полковник Димитри. - Да. Вы знаете его? Я кивнул, ожидая его продолжения. - Он проверил и не нашел никаких свидетельств того, что Джерри покинул страну, и никаких гостиничных регистраций после Спецэ. - Он может у кого-нибудь гостить. - Я уверен, он бы написал. - Значит, вы чувствуете, что это не его небрежность - или, может быть, письмо пропало?.. Такое случается на греческих островах... - Мы оба - и миссис Грин, и я - уверены, что что-то случилось. - Прекрасно, мистер Грин, отвечаю на вопрос в моем гонораре: сто долларов в день плюс расходы и тысяча долларов авансом. Если я работаю над делом два дня и трачу двести долларов, я возмещаю клиенту шестьсот. Если мне приходится выезжать за границу, аванс две тысячи. Эти условия вас устраивают? - Да. - Отлично. Я начну прямо здесь, в Нью-Йорке. Иногда мне удавалось сообщить клиенту адрес пропавшей персоны через два часа работы. Он мог написать другу. - Это просто. Он оставил записную книжку. Просил меня выслать ее ему по почте по адресу "Америкэн Экспресс" в Афинах. Мистер Грин передал мне книжку. - Великолепно. Итак: работая с пропавшими без вести, я хочу знать всё, что клиент может мне рассказать о пропавшем, даже то, что кажется неважным и не относящимся к делу. Я хочу знать о его или ее предпочтениях в еде, одежде, цветах, чтении, развлечениях, наркотиках и алкогольных напитках, сигареты какой марки он или она курит, историю болезни. Я напечатал пять страниц вопросов. Извлек их из картотеки и передал мистеру Грину. - Не будете ли вы столь любезны заполнить этот вопросник и принести его послезавтра. За это время я проверю все местные адреса. - Я связался с большинством из них, - оборвал он. Он явно ожидал, что я улечу ближайшим самолетом в Афины. - Конечно, конечно. Но друзья ЧП - человека пропавшего - не всегда откровенны с его родными. Кроме того, осмелюсь предположить, что многие из них поменяли адреса, или у кого-то отключен телефон. Верно? - Он кивнул. Я положил руки на вопросник: - Некоторые из этих вопросов могут показаться неуместными, но все они дополняют друг друга. Один раз я нашел пропавшую персону благодаря тому, что знал о его умении двигать ушами. Я заметил, что вы левша. Ваш сын тоже левша? - Да, левша. - Этот вопрос можете пропустить. У вас есть с собой его карточка? Он протянул мне фотографию. Джерри был красивый парень. Стройный, рыжие волосы, зеленые глаза широко расставлены, широкий рот. Сексуальный и эксцентричный. - Мистер Грин, мне нужны все его фотографии, какие вы только сможете найти. Если мне понадобятся какие-либо из них, я сделаю копии и верну вам оригиналы. Если он что-либо рисовал, писал или сочинял, я хочу видеть и это. Если он пел или играл на инструменте, мне нужны записи. Мне нужны любые записи его голоса. И, пожалуйста, если можно, принесите какую-нибудь одежду, которую не стирали после того, как он ее носил. - Значит, это правда, что вы используете, э-э, экстрасенсорные методы? - Я использую любые методы, которые помогают мне найти человека пропавшего. Если я смогу определить его местонахождение в моем собственном сознании, мне легче будет сделать это за его пределами. - Моя жена увлечена всякими экстрасенсорными штуками. Вот почему я к вам и пришел. Ей интуиция подсказывает, что с ним что-то случилось, и она говорит, что только психолог сможет его найти. Вот нас и двое, подумал я. Он выписал мне чек на тысячу долларов. Мы пожали друг другу руки. Я сразу принялся за работу. Джим, мой ассистент, был в отъезде по делам промышленного шпионажа - он специализируется в электронике. Таким образом, я начал действовать сам. Обычно я не таскаю с собой ствола по делам ЧП, но этот случай дурно пах. Я сунул свой коротконосый 38-калибра в наплечную кобуру. Затем я отпер сейф и положил три косяка лучшей колумбийской травы, смешанной с гашишем, себе в карман. Ничто не сравнится с косяком, когда надо взломать лед и взболтать память. Я захватил с собой также плитку героина. Иногда лучше расплачиваться им, чем деньгами. Большинство адресов были в районе Сохо. Это означало мансарды, а мансарды зачастую означают, что входная дверь заперта. Итак, я начал с Шестой улицы. Она сразу открыла дверь, но оставила неснятой цепочку. Ее зрачки были расширены, глаза бегали, и она сопела, она ждала барыгу. Она посмотрела на меня с ненавистью. Я улыбнулся. - Ожидали кого-то другого? - Ты коп? - Нет. Я частный детектив, нанятый семьей Джерри Грина, чтобы разыскать его. Вы его знали. - Знаешь, я не обязана с тобой разговаривать. - Нет, не обязана. Но можешь захотеть. - Я показал ей плитку героина. Она сняла цепочку. Место было гнусным - в раковине навалена посуда, по посуде шныряют тараканы. Ванна стояла в кухне, и ей уже давно никто не пользовался. Я осторожно присел на стул из которого торчали пружины. Плитку я держал в руке так, чтобы она могла ее видеть. - У вас есть его фотографии? Она посмотрела на меня, посмотрела на героин. Порылась в шкафу и бросила две фотографии на шаткий кофейный столик. - Вот эти кое-чего стоят. Они и впрямь стоили. На одной из них был Джерри в платье, из него получилась красивая девочка. На другой он был голый со стоящим членом. - Он был голубой? - Еще какой. Он любил, чтобы его ебли пуэрториканцы и чтобы кто-нибудь это снимал на фото. - Он платил тебе? - Еще как, по двадцать баксов. Забирал почти все фотографии. - Где он брал деньги? - Не знаю. Она лгала. Я стал толкать свою обычную телегу. - Послушай, я не коп. Я частный детектив, которому платят его родственники. Мне платят, чтобы я его нашел, вот и всё. От него нет вестей уже два месяца. Я стал засовывать героин обратно в карман, и это сработало. - Он банчил кокс. Я бросил плитку на кофейный столик. Она заперла за мной дверь. В тот же вечер, позднее, за косяком, я интервьюировал симпатичную молодую голубую пару, которая просто обожала Джерри. - Такой сладкий мальчик... - Такой понимающий... - Понимающий? - Гомосексуалистов. Он даже участвовал в нашем марше... - А поглядите на открытку, которую он нам прислал из Афин. - Это была музейная открытка, изображающая статую обнаженного юноши, найденную в Куросе2. - Разве не мило с его стороны? Очень мило, подумал я. Я расспросил всех, кого нашел в записной книжке. Я разговаривал с официантами и барменами по всему Сохо: Джерри был милый мальчик... вежливый... сдержанный... немного замкнутый. Никто из них не подозревал, что он ведет двойную жизнь кокаинового банчилы, гомосексуалиста и трансвестита. Вижу, что чтобы выяснить это, мне еще понадобится героин. Это несложно. Я знаю кое-каких наркомальчиков, которые мне должны. Купить несколько имен у джанковой цыпки стоит унцию и билет до Сан-Франциско. Ищи и обрящешь. Я почти нашел ледяной столбик в своем желудке. Постучи, и он тебе откроется. Часто бывало, что он мне не открывался. Но я, наконец, нашел того, кого надо: двадцатилетний парень-пуэрториканец по имени Кики, очень симпатичный и по-своему весьма любящий Джерри. Тоже экстрасенс, практикует магию Макамбо. Он сказал мне, что Джерри носил на себе знак смерти. - Где он доставал кокс? Его лицо застыло. - Я не знаю. - Не могу взыскать с тебя за незнание. Но предполагаю, что его источником был федеральный наркоагент? Его бесстрастное лицо стало еще более бесстрастным. - Я вам ничего не говорил. - Он слышал голоса? Голоса, отдающие ему приказы? - Думаю, слышал. Он явно был под чьим-то влиянием. Я дал ему мою карточку. - Если вам понадобится помощь, звоните мне. Мистер Грин появился на следующее утро с пачкой фотографий. Вопросник, который я ему дал, был аккуратно заполнен на пишущей машинке. Он также принес папку с эскизами и зеленый вязаный шарф. От шарфа так и разило смертью. Я взглянул на вопросник. Родился 18 апреля 1951 года в Литтл-Америке, штат Вайоминг. "Адмирал Бёрд приветствует вас на борту своего Особенного Морозильника". Я просмотрел фотографии: Джерри в младенчестве... Джерри на лошади... Джерри с широкой яркой улыбкой тянет сеть с форелью... выпускные фотографии... Джерри в роли Тоффа в школьном спектакле "Ночь в гостинице". Все они выглядели в точности так, как должны были выглядеть. Словно он играл ту роль, которую от него ожидали. Было еще около пятидесяти недавних фотографий, все похожи на Джерри. Возьмите пятьдесят фотографий кого угодно. Среди них найдутся такие, на которых лицо настолько другое, что с трудом можно узнать человека. Это я к тому, что большинство людей имеет много лиц. У Джерри было одно. Как говорит Дон Хуан: человек, который всегда выглядит одинаково, не этот человек: он только изображает этого человека. Я посмотрел на рисунки Джерри. Старательно нарисовано, никакого таланта. Пустые и банальные, как солнечный свет. Было и несколько стихотворений, таких плохих, что я не смог их дочитать. Понятно, что я не стал рассказывать мистеру Грину о сексуально-наркотических привычках Джерри. Я просто сказал ему, что никто из опрошенных мной ничего не слышал о Джерри со времени его исчезновения, и что я готов немедленно уехать в Афины, если он все еще хочет меня нанять. Деньги перешли из рук в руки. В афинском отеле "Хилтон" я разыскал по телефону Димитри и сказал ему, что разыскиваю Грина младшего. - Ах да... у нас столько подобных случаев... у нас на них на всех просто не хватает времени и возможностей. - Понимаю. Но в связи с этим делом у меня плохие предчувствия. У него были кое-какие прикольные привычки. - Садо-Мазо? - Что-то вроде... и связи в преступном мире... Я не хотел упоминать кокс по телефону. - Если что-нибудь обнаружу, дам вам знать. - Благодарю. Я завтра уезжаю на Спецэ, чтобы осмотреться. Вернусь во вторник... На Спецэ я позвонил Скурасу. Он здесь турагент. Владелец, а может быть, арендатор вилл, сдает помещения весь сезон. Организует туры. Хозяин дискотеки. Первый человек, которого видит каждый приехавший на Спецэ, и последний, поскольку он еще и транспортный агент. - Да, я об этом знаю. Мне звонил Димитри. Рад помочь, чем смогу. Вам нужна комната? - Если возможно, мне нужна та комната, которую занимал он. - Можете занять любую... сезон уже кончился. Раз в сто лет заработал паром с воздушной подушкой. Мне повезло. На пароме с воздушной подушкой добираться час, на катере - шесть. Да, Скурас помнил Джерри. Джерри прибыл сюда с какими-то молодыми людьми, которых он повстречал на катере, - два немца с рюкзаками и девушка-шведка со своим английским бойфрендом. Они остановились на одной из вилл Скураса на пляже - вилла с краю, где дорога заворачивает вдоль волнореза. Я знал это место. Я останавливался здесь за три года до этого, в 1970 году. - Что-либо необычное заметили? - Ничего. Похожи на тысячи молодых людей, которыми летом кишат острова. Они жили здесь неделю. Остальные отправились на Лесбос. Джерри вернулся в Афины один. Где они ели? Где они пили кофе? Скурас знал. Он знает обо всем, что происходит на Спецэ. - Ходили на дискотеку? - Каждую ночь. Мальчик по имени Джерри был хороший танцор. - Сейчас на этой вилле кто-то есть? - Никого, кроме смотрителя и его жены. Он дал мне ключи. Я заметил потрепанный томик "Волхва" Джона Фаулза. Как только кто-нибудь входит в офис, Скурас уже знает, следует ли давать ему эту книжку почитать. У него особое чутье. Когда я был здесь в прошлый раз, он давал ее мне, и я ее прочел. Даже отправился верхом поглядеть на дом Волхва и на обратном пути свалился с лошади. Я указал на книгу. - А случайно... Он улыбнулся. - Да. Я давал ему читать эту книгу, и он вернул ее, когда уезжал. Сказал, что нашел ее весьма занимательной. - Можно попросить ее снова? - Разумеется. Вилла стояла в ста футах от пляжа. Апартаменты были на втором этаже - три спальни, разделенные коридором, кухня и ванная в конце коридора, балкон вдоль одной из стен. Там стоял затхлый запах, сырой и зябкий, жалюзи опущены. Я поднял жалюзи во всех трех комнатах и выбрал среднюю, в которой останавливался раньше. Две кровати, два стула, вешалки на гвоздях на стене. Я включил электрический обогреватель и вытащил из футляра диктофон. Это очень специфический диктофон, разработанный и сконструированный моим ассистентом Джимом: того, что он не уловит, просто не существует в природе. Он также специально предназначен для врезок и наложений, его можно переключать с записи на воспроизведение, не выключая. Я записал по несколько минут в каждой из трех комнат. Записал спуск воды в туалете и шум душа. Записал воду, текущую в кухонную раковину, звон посуды, звук открытия и закрытия холодильника и его урчание. Записывал и на балконе. Потом я лег на кровать и начитал на диктофон несколько отрывков из "Волхва". Поясню, как делаются эти записи. Мне нужен час Спецэ: час тех мест, в которых был мой ЧП и звуки, которые он слышал. Но не по порядку. Я не начинаю с начала пленки и не записываю до конца. Я прокручиваю пленку туда и обратно, делая случайные вставки, так что "Волхв" может быть на середине слова прерван спуском воды в туалете, или "Волхв" врежется в шум моря. Это что-то вроде И Цзин или столоверчения. Насколько всё это на самом деле случайно? Как говорит Дон Хуан, ничто не случайно для человека знания: всё, что он видит и слышит, находится на своем месте в свое время и ждет быть увиденным и услышанным. Достаю камеру и снимаю все три комнаты, ванную и туалет. Снимаю вид с балкона. Кладу прибор обратно в футляр и выхожу из дома, записывая звуки вокруг виллы и одновременно снимая: снимки виллы; снимок черного кота, принадлежащего смотрителю; снимки пляжа, который теперь опустел, никого нет, кроме компании закаленных шведов. Завтракаю в маленьком ресторанчике на пляже, где обычно ел Джерри и его друзья. Минеральная вода и салат. Владелец припоминает меня, мы пожимаем друг другу руки. Кофе в прибрежном кафе, где Джерри и его друзья пили кофе. Записываю. Снимаю. Захожу на почту, в два киоска, где продают импортные сигареты и газеты. Лишь в одном месте я не записываю - в офисе Скураса. Ему бы это не понравилось. Так и слышу, как он говорит: "Я землевладелец, а не детектив. Не хочу вашего ЧП в своем офисе. Он - дурной знак". Возвращаюсь на виллу другим маршрутом, заглянув в пункт проката велосипедов. Сейчас три часа. Время, в которое Джерри, скорее всего, находился в своей комнате и читал. Записываю на диктофон еще немного "Волхва" со спуском воды в туалете, водой из крана, моими шагами в коридоре, поднимающимися и опускающимися жалюзи. Прослушиваю, что у меня получилась, уделяя специальное внимание врезкам. Гуляю вдоль волнореза и проигрываю запись морю и ветру. Обед в ресторане, где Джерри с друзьями ели в ночь своего приезда. Этот ресторан рекомендован Скурасом. Я провожу время в компании нескольких щеглов, прежде чем подают обед: рыба - красный люциан - греческий салат, на запивку - рецина. После обеда ухожу в дискотеку, чтобы записать немного музыки, под которую танцевал Джерри. Зал, прямо скажем, вымер. Немецкая графиня танцует с какими-то местными юнцами. На следующий день поднялся ветер, и паром на воздушной подушке вытащили на берег. Я сел на полуденный катер и уже через шесть часов был в своем номере в "Хилтоне". Я достал бутылку беспошлинного шотландского черного "Джонни Уокера" и заказал сифон с содовой и лед. Вставил выпускную фотографию Джерри в серебряную рамочку на столе, заготовил вопросник и положил рядом с ним диктофон с часом Спецэ. Официант вошел со льдом и содовым сифоном. - Это ваш сынок, сэр? Я ответил да, потому что так было проще всего. Налил себе немного выпить и закурил "Сеньор Сервис". Начал размышлять вслух, делая перебивки в записи... "Подозреваемый в одной истории: Марти Блюм, мелкий жулик со связями в большой игре. Был в Афинах в то же или примерно в то же время, когда пропал молодой Джерри. Хелен и Вэн - в то же время в Афинах. Вэн пытался достать разрешение, чтобы открыть наркологическую клинику на одном из островов. Не достал. Уехал из Афин в Танжер. Уехал из Танжера в Нью-Йорк. По подозрению, находится в Торонто". Что я знал об этих двух птицах? Немало. "Доктор Вэн: возраст - 57 лет; национальность - канадец. Торговля наркотиками и проведение абортов тайно и явно в связи с его настоящей специальностью, которой являются операции по трансплантации. Хелен, его ассистентка: возраст - 60 лет; национальность - австралийка. Массажистка, аборционистка, подозревается в кражах драгоценностей и убийствах". Графиня Мински Шталинхофф де Гульпа, известная в кругу своих друзей и прихлебателей как Минни: грузная женщина, похожая на холодную рыбу, погребенную под тоннами серой глины. Белорусско-итальянского происхождения. Космически богата, состояние приближается к миллиарду. Источник обогащения: спекуляция товарами широкого потребления. Она приезжает в бедную страну, например, Марокко, и скупает все основные товары, например, сахар, керосин и растительное масло, держит их на складах и затем вновь поставляет на рынок по завышенным ценам. Графиня выжала свое обширное состояние из беднейших людей в мире. Кроме денег, у нее есть и другие интересы. Крупнейший делец, честно говоря. У нее колоссальные владения в Чили и Перу, где она создала какие-то секретные лаборатории. На нее работают биохимики и вирусологи высшего класса. Направление: генетические эксперименты и биологическое оружие. А что у нас есть по графине де Вайль? "Де Вайль: очень богата, но не в масштабах Гульпы. Развратная, страстная и своенравная женщина, злобная, как Цирцея. Развитые связи в криминальном мире и полиции. На короткой ноге с донами мафии и шефами полиции в Италии, Нью-Йорке, Марокко и Южной Америке. Частый посетитель южно-американских курортов графини де Гульпа. Несколько нерасследованных дел о пропавших без вести, в том числе юношах возраста Джерри, нити расследования ведут в южноамериканские лаборатории". Я просмотрел вопросник. "Медицинская карта: скарлатина в возрасте четырех лет". Теперь, после изобретения антибиотиков, скарлатина - редкость. "Мог ли иметь место ошибочный диагноз?" Все это и еще многое другое, я скармливал диктофону кусками. Статью, которую я закончил читать, когда мистер Грин вошел в мой офис. Это была статья о трансплантации голов обезьян, воскресный номер "Таймс", 9 декабря 1973 года. И вот я достал этот номер из подшивки и начитал на диктофон отрывки из статьи. "Обезьяньи головы, пересаженные на обезьяньи тела, могут теперь жить еще в течение недели. Рисунок сверху изображает эту спорную операцию. "Технически трансплантация головы у человека осуществима, - говорит доктор Уайт, - но с научной точки зрения это не имеет никакого смысла". Моя первая встреча с мистером Грином: запах смерти, и что-то уклончивое во всем его поведении. Из бесед с друзьями Джерри я узнал, что это - семейная черта. Все они говорили, что его трудно было раскусить, понять, куда он клонит. В конце концов, я включил телевизор. Я слушал запись на маленькой громкости, и одновременно смотрел итальянский вестерн с греческими субтитрами, концентрируя внимание на экране; таким образом, запись прослушивало мое подсознание. Когда зазвонил телефон, конокрада привязывали к лошадиным хвостам. Это был Димитри. - Ну, Снайд, думаю, мы нашли вашего пропавшего без вести... к сожалению. - То есть он мертв? - Да. Забальзамирован. - Он сделал паузу. - И без головы. - Что? - Да. Голова срезана по плечи. - Отпечатки пальцев? - Да. Я ждал продолжения. - Причина смерти неясна. Немного крови в легких. Возможно, удушение. Тело было найдено в чемодане. - Кто его нашел? - Я. Я по случаю оказался в порту, перепроверяя возможность того, что мальчик уехал на пароходе, и увидел чемодан, который заносили на борт корабля, направлявшегося в Панаму. Ну, как-то они его по особенному несли... распределение веса, понимаете? Я приказал, чтобы чемодан вернули на таможню и вскрыли. Метод, э-э, метод бальзамирования... можно дальше не продолжать? Тело отлично сохранилось, но не было использовано никакой жидкости для бальзамирования. А еще он был абсолютно голый. - Можно мне взглянуть? - Разумеется... Греческий доктор учился в Гарварде и прекрасно говорил по-английски. Различные внутренние органы были выложены на белую полочку. Тело, или, скорее, то, что от него осталось, было свернуто калачиком. - Учитывая, что мальчик мертв уже около месяца, внутренние органы сохранились превосходно, - сказал доктор. Я посмотрел на тело. Волосы на лобке, ягодицах и ногах были ярко-рыжими. Однако он был рыжее, чем следовало. Я указал на красные кляксы вокруг сосков, промежности, бедер и ягодиц. - Что это? Похоже на какую-то сыпь. - Я размышлял об этом... Конечно, это могла быть аллергия. Рыжеволосые особенно подвержены аллергическим реакциям, но... - Он сделал паузу. - Похоже на скарлатину. - Мы проверяем все больницы и частные клиники на обращения со случаями скарлатины, - вставил Димитри, - ...и любых других состояний, которые могут вызвать такую сыпь. Я повернулся к доктору. - Как вы считаете, доктор, ампутация была проведена профессионально? - Несомненно. - Все подозрительные доктора и клиники будут проверены, - сказал Димитри. Консервант явно выдыхался, и тело источало сладковатый мускусный запах, от которого мне стало весьма дурно. Я видел, что Димитри испытывает те же ощущения, и доктор тоже. - Я могу взглянуть на чемодан? Чемодан был устроен по принципу холодильника: слой пластмассы, а внутри тонкий слой стали. - Сталь намагничена, - сказал мне Димитри. - Смотрите. Он достал ключи от своей машины, и они прилипли к дну чемодана. - Могло это оказывать бальзамирующий эффект? - Доктор говорит, что нет. Димитри отвез меня обратно в "Хилтон". - Ну вот, похоже, ваш случай и закрыт, мистер Снайд. - Я полагаю... есть шанс не пропустить все это в газеты? - Да. Здесь вам не Америка. Кроме того, вещи такого рода, вы понимаете... - Плохо для туристического бизнеса. - Ну, да. Надо было звонить родным и близким. - Боюсь, у меня для Вас плохие новости, мистер Грин. - Да-да? - В общем, мальчика нашли. - То есть он мертв? - Я сожалею, мистер Грин... - Он был убит? - Что заставляет Вас так думать? - Это всё моя жена. Она что-то вроде, ну, экстрасенса. Она видела сон. - Вот как. Что ж, да, это похоже на убийство. Мы скрываем это от прессы, потому что обнародование затруднит расследование на этом этапе. - Я хочу снова нанять вас, мистер Снайд. Найти убийцу моего сына. - Делается всё возможное, мистер Грин. Греческая полиция работает весьма эффективно. - Мы доверяем вам больше. - Я возвращаюсь в Нью-Йорк через несколько дней. Свяжусь с вами, как только прибуду. След был, как минимум, месячной данности. Я не сомневался, что убийца или убийцы уже давно не в Греции. Нет смысла задерживаться здесь. Но было кое-что еще, что надо было выяснить на обратном пути. ПО СЛЕДУ ЛИХОРАДКИ Я останавливаюсь проездом в Лондоне. Здесь есть кое-кто, кого я хочу повидать, если смогу его найти без особенных неприятностей. Это может избавить меня от дополнительной поездки в Танжер. Я нахожу его в гей-баре под названием "Амиго". Он опрятно одет, у него ухоженная борода и проворные глаза. Арабы говорят, что у него глаза вора. Но у него богатая жена, и воровать ему не нужно. - Ага, - говорит он. - Частное око... Дела или развлечения? Я оглядываюсь вокруг. - Только дела могут занести меня сюда. - Я показываю ему фотографию Джерри. - Он был в Танжере прошлым летом, я уверен. Он смотрит на фотографию. - Точно, я его помню. Динамщик. - Пропал без вести. Помнишь, кто был с ним? - Какие-то хипповые детки. По описанию это, похоже, были те самые детки, с которыми Джерри был на Спецэ. Статисты. - Он ездил куда-нибудь еще? - В Марракеш, я думаю. Я собираюсь допить и уйти. - Ой, помнишь Питера Уинклера, который управлял "Английским пабом"? Ты знаешь, что он умер? Я не слыхал об этом, но мне и не слишком интересно. - Ну и что? Кто или что убило его? - Скарлатина. Я чуть не опрокинул свой стакан. - Послушай, люди не умирают от скарлатины. На самом деле, они даже редко ей болеют. - Он жил на отшибе, на горе... Гамильтоновский летний домик. Уединенный, сам знаешь. Кажется, он был один, и телефон вышел из строя. Он попытался дойти до следующего дома вниз по дороге и упал в обморок. Его отвезли в английский госпиталь. - Это прикончило бы любого. И, я полагаю, дежурил Док Питерсон? Поставил диагноз и написал свидетельство о смерти? - А кто же еще? Он там единственный доктор. Но с чего это ты так всполошился? Я никогда не думал, что вы с Уинклером были близки. Я остываю. - Мы и не были. Просто дело в том, что я когда-то учился на доктора, и мне не нравится, когда дело делается кое-как. - Я бы не сказал, что он все сделал кое-как. Вмазал его под завязку смесью пенициллина со стрептоцидом. Кажется, он уже просто был готов, и потому не реагировал. - Вот-вот. Пен-стреп - это в самый раз для скарлатины. Он, должно быть, практически моментально отдал концы. - Не совсем. Пробыл в больнице около суток. Я не говорю больше ничего. И так уже слишком много наговорил. Похоже, мне все-таки придется совершить дополнительную поездку в Танжер. Я поселился в гостинице "Рембрандт", а затем взял такси до гостиницы "Маршан". Было три часа пополудни. Я позвонил в дверь доктора. Он шел открывать очень долго и был не рад меня видеть. - Простите, что беспокою вас в часы сиесты, доктор, но я в городе лишь ненадолго, и это очень важно... Он не слишком смягчился, но провел-таки меня в свой офис. - Доктор Питерсон, я был нанят наследниками Питера Уинклера, чтобы расследовать обстоятельства его смерти. Тот факт, что он был найден без сознания на обочине дороги, заставил их вообразить, что речь может идти о насильственной смерти. Это бы означало для них двойную выплату по завещанию. - И речи быть не может. На нем не было ни единого следа - разве что сыпь, это да. Что ж, его карманы были вывернуты наизнанку, но чего можно ожидать в такой местности? - Вы вполне уверены, что он умер от скарлатины? - Вполне. Классический случай. Я думаю, лихорадка могла вызвать нарушения деятельности мозга, вот почему он не реагировал на антибиотики. Следствием могло быть кровоизлияние в мозг... - Кровь шла? - Да... из носа и рта. - И это не могло быть сотрясение мозга? - Абсолютно никаких признаков сотрясения мозга. - Бредил ли он какое-то время? - Да. Несколько часов подряд. - Говорил ли он что-нибудь? Что-нибудь, что бы свидетельствовало о том, что на него напали? - Нес белиберду на каком-то иностранном языке. Я выписал морфий, чтобы его успокоить. - Я уверен, что вы поступили правильно, доктор, и я сообщу его наследникам, что нет ничего, что поддержало бы версию о насильственной смерти. Это ваше взвешенное мнение? - Да. Он умер от скарлатины и/или от осложнений, вызванных скарлатиной. Я поблагодарил его и ушел. У меня были еще вопросы, но я был уверен, что он не смог или не захотел бы на них отвечать. Я вернулся в отель и немного поработал с диктофоном. В семь часов я зашел в "Английский паб". За стойкой находился молодой араб, в котором я узнал одного из бойфрендов Питера. Очевидно, он унаследовал его дело. Я показал ему фотографию Джерри. - О, да-да. Мистер Джерри. Питер любить его очень. Давать ему бесплатный выпить. У него, правда, ничего не выходить. Мальчик его просто надуть. Я спросил о смерти Питера. - Очень грустно. Питер один в доме. Сказал мне, он хотеть отдохнуть несколько дней. - Он не казался больным? - Не больным. Он просто выглядеть усталый. Мистер Джерри уехать в Марракеш, и я думал, Питер немножко грустно. Я бы мог проверить все больницы Марракеша на предмет скарлатины, но я уже знал то, что хотел знать. Я знал, почему Питер не реагировал на антибиотики. У него была не скарлатина. У него была вирусная инфекция. ЧУЖАК На следующий день пятеро мальчиков записались на "Великого Белого" и поднялись на полубак. Трое юношей были уже там. Они представились как Билл, Гай и Адам. Ной заметил, что у них были такие же бледные лица и рыбьи глаза, как у капитана Джонса. Полубак был чистый и свежевыкрашенный, с легким больничным запахом карболки. Озорной рыжеволосый мальчишка лет пятнадцати несет на подносе кружки с чаем. - Я Джерри, юнга. Всё, что вы захотите, - стоит только мне сказать. Одно удовольствие служить вам, джентльмены. Билл, Гай и Адам проглатывают с чаем черные гранулы. - Что это? - спрашивает Брэди. - О, просто так, кое-что - чтобы не простудиться. Мальчики заняты погрузкой. Мистер Томас тихим голосом отдает указания. Он кажется простым и добродушным. Но от его глаз Ною становится не по себе - они холодны, как зимний лед. Страницы из дневника Ноя Блейка: Вторник, 5 фев. 1702 г.: Сегодня мы начали плавание. Вопреки презрительным замечаниям капитана Джонса о пресноводном плавании, наш опыт на озерах служит нам немалую службу. Я заметил, что Гай, Билл и Адам, хоть они и очень худы, бледны и болезненно выглядят, хорошие моряки, и их не берет ни холод, ни усталость. За час до отплытия к пристани подъехала пролетка, из нее вышли два человека и поднялись на борт. Я не мог их ясно разглядеть, потому что они были одеты в шубы с капюшонами, но заметил, что они молоды и очень похожи друг на друга. Когда корабль вышел из гавани и лег на курс, юнга принес чай. - На борту два пассажира, - сказал он нам. - Ты их видел? - Ага, я нес их багаж в каюту. - На кого они похожи? - Скорее на гномов, чем на людей. Зеленые они, зеленые, как трилистник. - Зеленые? - Ага, с гладкими зелеными лицами. Близнецы, один мальчик, другой девочка. И еще богатые. От них так и разит деньгами... 6 фев. 1702 г.: Ни эти два пассажира, ни капитан не появлялись на палубе. Берт Хансен и я по очереди стоим у руля. Кормят хорошо и много; я разговаривал с коком. Его зовут Чарли Ли. Ему около двадцати лет, наполовину черный, наполовину китаец. Мне кажется, между ним и юнгой что-то есть. Завтра мы встанем на док в Нью-Йорке. 7 фев. 1702 г.: Слишком поздно, чтобы вставать на док. Мы бросили якорь. Делать нечего, и после вечерней еды мы болтали с Гаем, Адамом и Биллом. Я выяснил, что они принимают утром и вечером с чаем: опиум. У них достаточно, чтобы продержаться все путешествие. - А понадобится еще, так мы попросим у капитана, вот и все, - сказал Гай. - Это точно, он, должно быть, битком набит этой штукой, - вставил Шон Брэди. - Притом, что его зовут Опиум Джонс. Кажется, они и раньше работали на корабле Капитана Джонса. - Он платит вдвойне потому, что хочет видеть на своем корабле только определенный тип людей. - А что это за тип? - Те, что работают, занимаются своим делом и с посторонними держат рты на замке. 8 фев. 1702 г.: Сегодня мы встали на док в Нью-Йорке. Капитан Джонс появился на палубе и провел корабль в гавань. Могу сказать про него, что он знает свое дело, когда хочет им заниматься. На пристани ждала карета, два пассажира сели в нее, и их увезли. Почти весь день мы были заняты погрузкой и разгрузкой под управлением мистера Томаса. Капитан Джонс сошел на берег по каким-то делам. Ближе к вечеру нас отпустили на берег. Здесь больше суеты, чем в Бостоне, и, конечно, больше кораблей. Нас немедленно окружили сводники, расхваливавшие красоту и прекрасное состояние своих шлюх. Когда мы велели им отстать и самим ебать свой товар, они осыпали нас ругательствами, отойдя на безопасное расстояние. У меня есть письмо к Пембертонам, родителям моей мачехи; отец подчеркивал, как важно, чтобы я засвидетельствовал почтение, и научил меня, как себя вести. Кажется, семья Пембертонов здесь пользуется известностью: мне ничего не стоило найти их дом из красного кирпича и очень представительный, в четыре этажа. Я позвонил в дверь, и пришел слуга и спросил, что мне надо, каким-то повелительным тоном. Я вручил ему письмо. Он велел мне ждать и зашел внутрь. Когда он через несколько минут вернулся, его манеры были весьма уважительны. Он сказал мне, что мистер Пембертон будет счастлив пригласить меня к обеду на следующий вечер в восемь часов. 9 фев. 1702 г.: Сегодня вечером я обедал у Пембертонов. Прибыв на несколько минут раньше, я ходил туда-сюда, пока часы на башне не пробили восемь. Мой отец наставлял меня, чтобы я всегда был пунктуален на свиданиях и никогда, ни при каких обстоятельствах не приходил раньше. Слуга провел меня в пышно убранную комнату с портретами и мраморным камином. Мистер Пембертон приветствовал меня с величайшей вежливостью. Это подтянутый низкорослый человек с белыми волосами и сверкающими голубыми глазами. Потом он представил меня своей жене, которая протянула мне руку, не вставая, улыбаясь так, словно от этого ей было больно. Я сразу проникся к ней неприязнью, на которую, я уверен, она ответила взаимностью. Остальные присутствующие, как я вскоре понял, были ни кто иные, как пассажиры с "Великого Белого": двое наистраннейших и наикрасивейших людей, когда-либо виденных мной. Они близнецы - юноша и девушка, им около двадцати лет. У них зеленоватый цвет лица, прямые волосы и угольно-черные глаза. Каждый из них обладает такой простотой и грациозностью обращения, что я был просто ослеплен. Зовут их, кажется, Хуан и Мария де Фуэнтес. Когда я пожал юноше руку, меня пробила дрожь, и я был рад отвлечься на предложенный миссис Пембертон стакан шерри. Пока мы пили шерри, объявили о приходе мистера Вермера. Он настолько же тучен, насколько подтянут мистер Пембертон, и создает впечатление огромного богатства и власти. Вскоре после этого подали обед. Мистер Пембертон сел во главе стола, мистер Вермер по его правую руку, а Мария де Фуэнтес - по левую. Меня посадили напротив Хуана де Фуэнтесе, по правую руку с миссис Пембертон, - хотя я бы с радостью находился от нее так далеко, как только это возможно. Близнецы де Фуэнтес приехали из Мексики и сейчас были на пути в Вера Крус. Разговор был в основном о бизнесе, торговле, горной промышленности и товарах из Мексики. Мария говорила своим спокойным чистым голосом... - Можно вводить и те посевные культуры, которые сейчас произрастают только на Ближнем и Дальнем Востоке, поскольку почва и климат подходящие. Я заметил, что Пембертоны и мистер Вермер считаются с близнецами и с уважением прислушиваются к их мнению. Несколько раз мистер Пембертон адресовал вопрос мне, и я отвечал кратко и вежливо, как наставлял меня мой отец. Когда я поведал, что планирую быть морским капитаном, он посмотрел на меня немного рассеянно и смущенно и сказал, что море, конечно, вещь хорошая для молодого человека... а вообще-то диплом магистра не принес бы вреда. Однако и на возможности в семейном бизнесе не следует смотреть сквозь пальцы. Мистер Вермер выразил беспокойство по поводу политической нестабильности Мексики. Мария де Фуэнтес ответила, что введение подходящих посевных культур, несомненно, произведет успокаивающий и стабилизирующий эффект. У нее есть манера подчеркивать некоторые особенно важные слова. Мистер Вермер кивнул и сказал: - О-о, да, здоровая экономика порождает здоровую политику. У меня было чувство, что разговор был бы более откровенным, если бы я не присутствовал. Почему же тогда я был приглашен, спрашивал я себя? Мне припомнились слова отца: "В любой компании старайся обнаружить, чего именно от тебя хотят". И хоть я не мог догадаться, что это было, я знал, что от меня хотят и ждут чего-то вполне определенного. Я предположил далее, что миссис Пембертон была менее убеждена в моей возможной полезности, и что она считала мое присутствие за столом помехой и пустой тратой времени. В какой-то момент Хуан де Фуэнтес посмотрел мне прямо в глаза, и снова я почувствовал, как по мне пробежала дрожь, и на секунду у меня возникло любопытное ощущение, будто за столом мы одни. После обеда я с извинениями откланялся, сказав, что мне надо возвращаться на корабль, поскольку с утра мы отплываем. 10 фев. 1702: Близнецы прибыли незадолго до отплытия. Капитан Джонс встал у руля, когда выходили из гавани. Мы берем курс на юг при хорошем ветре. Погода очень сырая и холодная. 11 фев. 1702: Этим утром я проснулся с больным горлом, меня трясло и лихорадило, легкие были чем-то забиты - не знал, смогу ли вообще встать с койки. Адам улыбнулся и сказал мне, что лекарство под рукой. Он аккуратно отмерял шесть капель опиумной настойки и растворил их в горячем чае. За несколько минут по всему телу растеклось ощущение тепла и комфорта. Першение в горле и боль в голове исчезли, словно по волшебству. Я стал в состоянии без труда встать на вахту. Перед сном дозу повторили. В мыслях - необычайная отчетливость. Не могу уснуть. Пишу все это при свече. Я спрашиваю себя, откуда я взялся, как я сюда попал, кто я такой. С самых юных лет я всегда ощущал себя чужаком в деревне Харбор-Пойнт, где родился. Кто был я? Я помню скорбные клики голубей из лесов летним рассветом и долгие холодные зимы взаперти. Кто был я? Чужак давным-давно превратился в следы на снегу. А кто такие все остальные - Брэди, Хансен, Пако, Тодд? Чужаки, как и я. Думаю, мы пришли из другого мира и были выброшены сюда, как мореплаватели на какой-то пустынный и недружелюбный берег. Я никогда не сомневался, что мы живем правильно, но я полностью понимал, что необходимо скрывать это от жителей деревни. Теперь, когда нет нужды ничего скрывать, я чувствую, что этот корабль - мой дом, который я когда-то покинул, думая, что никогда не вернусь в него вновь. Но путешествие рано или поздно окончится - что тогда? Я знаю, мой отец скоро станет богатым человеком, и я со временем могу стать богачом. Эта перспектива меня не особенно привлекает. На что нужно богатство, если я должен приспосабливаться к обычаям, которые настоль же бессмысленны для меня, насколько препятствуют моим истинным намерениям и мечтам? Я задумал искать счастья в Красном море или в Южной Америке. Может быть, я смогу найти работу с помощью семьи де Фуэнтес. Лицо Хуана проплывает перед моими глазами, и теперь, когда опиумом заглушил зов плоти и унял похотливый зуд, я могу рассмотреть это видение бесстрастно. Я ощущаю не только симпатию, но и родство. Он тоже чужой, но он движется среди жителей Земли с легкостью и уверенностью. УВОЛЬНИТЕЛЬНАЯ НА БЕРЕГ 12 фев. 1702: По какой-то причине мы не будем стоять в доке в Чарльстоне, как планировалось. Погода с каждым днем мягче. Близнецы де Фуэнтес гуляют теперь по палубе и знакомятся со всеми механизмами и частями корабля. Все, что они делают или говорят, словно имеет некий скрытый смысл. Хуан задавал мне много вопросов о моей профессии оружейника. Можно ли стрелять стрелами из ружья? Я ответил, что можно, и вдруг увидел картину: индейцы атакуют поселение, пуская стрелы с наконечниками из горящей смолы. Не могу припомнить, где я раньше видел эту картину, возможно, в Бостоне. Когда эта картина вспыхнула в моем сознании, Хуан кивнул, улыбнулся и ушел. У его сестры мужские манеры и прямота, никакого жеманства и ужимок, которые обычно встречаются у особ ее пола. В любом случае, женское кокетство упало бы на неплодородную почву. Все же должен признаться, что увлечен ей больше, чем любой из всех женщин, виденных мною до сих пор. 13 фев. 1702: Хороший ветер и благоприятная погода продолжаются. Нам больше не нужны шинели. 14 фев. 1702: Мы находимся невдалеке от побережья Флориды и редко не видим земли, поскольку вокруг много островов. Дельфины прыгают перед носом корабля, и летучие рыбы мелькают над бортом в серебряных брызгах. Теперь мы можем работать без рубах, но мистер Томас велел нам остерегаться солнечных ожогов и разоблачаться лишь время от времени на несколько минут. Капитан Джонс появился на палубе, изучает острова в свой телескоп. Думаю, он планирует сойти на один из островов за пресной водой и провизией. 15 фев. 1702: Как и предостерегал мистер Томас, у Берта и у меня болезненные ожоги до пояса из-за нашей бледной кожи, тогда как Клинч, Шон и Пако не пострадали. Билл, Гай и Адам никогда не снимают рубах. Чарли Ли, кок, кое-что умеет по медицинской части, хоть и не учился специально. Он дал нам мазь, чтоб мы натерли свои тела, и она принесла заметное облегчение, к тому же мы оба приняли по несколько капель опиумной настойки. Адам дал мне маленькую бутылочку и показал, как отмерять правильную дозу. Он говорит, что от того количества, которое потребляет он, нам станет ужасно плохо, и мы можем умереть. 16 фев. 1702: Я уже оправился после ожогов, и мое тело начинает приобретать защитный загар. Сегодня утром мы все собрались у леера, где наблюдали за сильнейшим бурлением воды в нескольких сотнях ярдов впереди нас, вызванным макрелью, которая выпрыгивала из воды, чтобы спастись от более крупной рыбы. Мистер Томас отдал приказ убрать паруса и достал удочки с блеснами и тройными крючками. Вскоре о палубу билось несколько здоровенных рыбин. Эти рыбы известны под названием желтохвост и очень ценятся за столом. Нас заняли чисткой рыбы, в чем мы, конечно, знаем толк по опыту Великих Озер. Несколько рыбин решили употребить немедленно, другие же засолили и отложили. Когда была смыта кровь с палубы, мы поставили паруса и продолжили свой путь. Свежая рыба была самой удачной переменой после диеты из соленой трески и кукурузных лепешек, хоть и вкус у нее не такой нежный, как у пресноводной рыбы. 18 фев. 1702: Снилось сегодня утром, будто я в большой мастерской, на скамейке свалены инструменты, кузнечный горн и детали ружей. Я изучал ружье с несколькими стволами, спаянными вместе. Я пытался найти способ стрелять из стволов поочередно. Хуан стоял сбоку и сзади от меня. Он указал на железное колесо с ручкой и сказал что-то, что я не расслышал, потому что в этот момент Клинч Тодд вернулся с вахты и разбудил меня, ворча, что мы обспускали ему все одеяла. Ветер спал, и мы покрываем теперь несколько узлов в час. 19, 20, 21 фев. 1702: Мы попали в почти мертвый штиль и, пользуясь медленным ходом, ловим рыбу с палубы. Мне попалась акула, и удочка вырвалась из моих рук и пропала. Мы, кажется, скользим по стеклянному морю как нарисованный корабль. Настроение у всех раздраженное. Брэди и мистер Томас поссорились, и я думал, что дойдет до драки. 22 фев. 1702: Сегодня мы высадились на необитаемый остров, чтобы запастись водой и той провизией, какую здесь можно найти. Капитан Джонс заметил в свой телескоп ручей. Мы стали на якорь в бухте между двумя клочками суши, ярдах в двухстах от пляжа с растущими за ним кокосовыми пальмами. Вода здесь такая чистая, что можно увидеть рыб, плавающих на порядочной глубине. По крайней мере, здесь мы наверняка найдем в изобилии кокосовые орехи. Мистер Томас, Берт Хансен, Клинч Тодд, Пако, Джерри-юнга и я высадились на берег в лодке, нагруженной мехами для воды. Мы наполнили меха свежей водой и погрузили их обратно в лодку. Тодд и Пако погребли назад к кораблю и затем вернулись с пустыми мехами. Когда мы набрали достаточно воды, мы несколько раз наполнили лодку кокосовыми орехами. Перевалило за полдень. После этого мистер Томас дал нам остаток дня на обследование острова, наказав вернуться на берег до заката. Перед тем, как вернуться на корабль, он выдал каждому из нас по абордажной сабле на маловероятный случай встречи с опасными животными или спрятавшимися аборигенами. По течению ручья мы добрались до высшей точки острова, высотой около шестисот футов. Сверху нам открылся отличный вид на весь остров. "Великий Белый" казался игрушечным. На дальней стороне острова мы увидели множество маленьких бухточек и дельт, и направились вниз к маленькому пляжу, окруженному с двух сторон нависающими скалами. Здесь мы сбросили с себя одежду и с полчаса плавали в бухте, но старались не заплывать далеко, опасаясь акул. Вода удивительно теплая и бодрящая, совсем не похоже на купание в пресноводных озерах. Чувствуя голод после купания, мы закинули блесны, которые привезли с собой, и вскоре поймали несколько рыб, известных под названием "красный люциан", весом в один, два, а то и три фунта каждая. Пять мы зажарили на сковороде, оставив остальные в воде на леске, продетой сквозь жабры. Эту в высшей степени восхитительную рыбу мы ели пальцами, запивая кокосовым молоком. Ощутив после еды сильную сонливость, мы все улеглись голые в тени скалы, Джерри лег головой мне на живот, а я, в свою очередь - головой на живот Берта Хансена. Клинч и Пако легли на спины, бок о бок, обнявшись за плечи. Жара, наши полные желудки и звук нежно плещущихся волн погрузили нас в легкий сон, который продолжался около часа. Я проснулся в сильном возбуждении и нашел своих спутников в том же состоянии. Мы поднялись и стали сравнивать размеры своих членов и хвастаться. Поднимался бриз, время близилось к закату. Мы закинули наши блесны, поймав достаточно рыбы, чтобы сделать хорошую связку, и направились обратно на побережье так быстро, как только могли. Джерри смешил нас, бросаясь с абордажной саблей на деревья и кусты с яростным рыком и пиратскими возгласами. Адам и Билл подгребли к берегу и отвезли нас обратно на корабль. Подняли паруса, и мы двинулись в путь. Пока нас не было, с корабля поймали много разной рыбы, и на ужин у нас была тушеная рыба с пряностями и тертым кокосовым орехом. Во время еды крик Джерри привлек нас к лееру, где мы увидели чудесное зрелище, известное как зеленая вспышка, которая длится мгновение после заката. Все небо на западе полыхнуло ослепительным зеленым сиянием. LETTRE DE MARQUE 28 фев. 1702: Сегодня нас захватили пираты. В пять часов пополудни с нами поравнялся тяжело вооруженный корабль под голландским флагом, который затем был спущен, и на смену ему был поднят черный пиратский флаг. У нас не было пушки, так что о сопротивлении говорить не приходилось, и капитан Джонс немедленно отдал приказ поднять флаг перемирия. Все мы, включая близнецов де Фуэнтес, которые были, как всегда, бесстрастны и критически рассматривали пиратский корабль, словно определяя его стоимость, собрались на палубе. Вскоре после этого была спущена лодка, и она погребла по направлению к нам. На корме стоял стройный белокурый юноша, его раззолоченный плащ сверкал на солнце. Рядом с ним стоял юноша в коротких серых штанах и рубахе, с красным шарфом вокруг шеи. На веслах сидела, как казалось, команда женщин, которые пели в такт ударам весел и оборачивались на нас, бросая хитрые взгляды и подмигивая своими раскрашенными лицами. Сходной трап был спущен, "женщины" вскарабкались на борт с ловкостью обезьян и встали на караул по всей палубе с мушкетами и абордажными саблями. Оказалось, что на самом деле это были симпатичные юноши в женских, восточных нарядах из цветных шелков и парчи. Затем на борт вступили двое юношей; один из них был в раскрытом до пояса раззолоченном плаще, открывавшем его могучую коричневую грудь и живот, с парой пистолетов, отделанных серебром и абордажной саблей за поясом. Он был заметной внешности: белокурые волосы, собранные в пучок на затылке, аристократические черты лица, осанка настоящего лорда и изысканные манеры. Капитан Джонс выступил вперед. - Я - капитан Джонс, хозяин "Великого Белого". - А я - капитан Строуб, второй капитан "Сирены", - сказал юноша. Они в высшей степени дружелюбно пожали друг другу руки. Насколько я могу судить, они не впервые виделись. Я сразу же понял, что этот "захват" был ими запланирован. Строуб получил ключи от оружейной. Обернувшись, он заверил нас в том, что нам нечего бояться за свои жизни. Он возьмет на себя управление кораблем и установит курс, его люди встанут под командование мистера Келли, квартирмейстера. Он указал на юношу в серых коротких штанах, который облокотился на перила, неподвижный, как статуя; лицо юноши не выражало ничего, бледно-серые глаза обращены к снастям. Мы продолжим действовать под командованием мистера Томаса. Несколько мальчиков спустились в лодку и стали передавать мешки, содержащие, очевидно, личные вещи команды. Когда лодка была очищена, Строуб провел капитана Джонса и близнецов де Фуэнтес к трапу, и два мальчика, сев на весла, повезли их на "Сирену". Затем капитан Строуб открыл маленький бочонок с ромом, а мальчики достали из своих мешков кружки. Вкрадчиво приблизившись к нам, явно что-то имея в виду, виляя своими попками, они пустили по кругу маленькие глиняные трубки. - Гашиш. Очень хороший. Когда пришла моя очередь курить, я ужасно закашлялся, но вскоре почувствовал подъем духа и оживление воображения - вместе с покалыванием в паху и в ягодицах. Появились барабаны и флейты, мальчики стали танцевать и в танце скидывать с себя одежду, покуда не танцевали совершенно голые по ярким шелковым шарфам и платьям, разбросанным по палубе. Капитан Строуб стоял на корме, играя на серебряной флейте, и звуки словно падали с отдаленной звезды. Только мистер Томас, стоя рядом со Строубом, казался абсолютно невозмутимым. На секунду его тучная фигура стала для моих глаз прозрачной - возможно, иллюзия, вызванная наркотиком. Мистер Томас разглядывал "Сирену" в свой телескоп. Наконец, получив сигнал, что их паруса подняты, он отдал приказ поднять парус и на "Великом Белом". Весьма удивительно, но мы оказались в состоянии выполнить приказ без труда, поскольку эффект гашиша был таков, что от одних действий к другим можно было переходить без труда. Келли отдал такой же приказ на неизвестном языке танцующим мальчикам, которые теперь вели себя на манер моряков - кто голый, кто с шарфом, обмотанным вокруг бедер: выполняя приказание, они распевали странные песни. Итак, паруса были спешно подняты, и мы отправились в путь, куда - я не знал. У некоторых мальчиков есть гамаки, и они спят на палубе, но мы зачастую ложимся по двое на койку на полубаке. Поскольку теперь у нас удвоенная команда, появилось много свободного времени, и я смог в некоторой степени ознакомиться со странной историей этих мальчиков-трансвеститов. Некоторые из них - танцующие мальчики из Марокко, другие из Триполи, Мадагаскара и Центральной Африки. Есть несколько из Индии и Ост-Индии: кто-то служил на пиратских судах в Красном море, где они грабили равно торговые суда и других пиратов, а действовали они так: несколько человек примыкают к команде корабля, продавая свои прелести и тайком занимая все ключевые позиции. Затем корабль встречает явно невооруженное судно с грузом красивых женщин, все они поют и развратно танцуют, обещают морякам свои тела. Лишь оказавшись на борту, "женщины" выхватывают спрятанные пистолеты и абордажные сабли; одновременно их сообщники делают то же самое, и тут "Сирена" раскрывает свои пушки - так что корабль, бывало, брали без единой потерянной жизни. Зачастую мальчики нанимались коками - в этом искусстве они все непревзойденны - и затем наркотиками одурманивали всю команду поголовно. Однако молва об их операциях распространилась молниеносно, и теперь они улепетывают равно от пиратов и от морских патрулей, поскольку они, как говорят французы, brule - спалили - район Красного моря. Келли рассказал мне свою историю. Он начал свою карьеру как морской купец. Из-за какого-то спора он убил квартирмейстера, за что был пойман и приговорен к повешению. Его корабль в то время стоял в гавани Танжера. Приговор был исполнен на рыночной площади, но какие-то пираты, которые присутствовали при этом, срезали Келли, отнесли на свой корабль и откачали. Считалось, будто висельник, которому затем вернули жизнь, не только принесет удачу предприятию, но также и оградит от судьбы, которой сам избежал. Когда Келли еще находился без чувств, пираты втерли ему красные чернила в пеньковые следы, так что с тех пор казалось, будто у него на шее красная веревка. Пиратским кораблем управлял шкипер Норденхольц, беглец из голландского флота, который все еще мог провести свой корабль, как честный купец, под голландским флагом. Вторым в командовании был Строуб. Едва они покинули Танжер, направляясь в Красное море через мыс Доброй Надежды, как вспыхнул бунт. Команда была не согласна с выбранным направлением и замыслила направиться в Вест-Индию. Они к тому же испытывали презрение к Строубу, как к женоподобному денди. Однако после того, как он убил пятерых вожаков, они были вынуждены пересмотреть свое мнение. Мятежная команда была затем высажена на берег, и на судно взяли команду акробатов и танцующих мальчиков, поскольку Норденхольц уже разработал план, как их можно использовать. Келли утверждает, что изучил секреты смерти на виселице, и это дало ему непревзойденные способности в сабельном бою и такую сексуальную удаль, что ни одна женщина и ни один мужчина не могут ему противостоять, за исключением капитана Строуба, которого он считает более, чем человеком. - Voici ma lettre de marque, - говорит он, щупая пальцами след от веревки. (Lettre de marque - каперское свидетельство - выдавалось частным лицам их правительством, давая им разрешение грабить вражеские суда в качестве наемной боевой силы, оно отличало их от обычных пиратов. Такое свидетельство зачастую, но ни в коем случае не всегда, спасало обладателя от виселицы.) Келли говорит мне, что один вид его пеньковых следов вселяет в его врагов такую слабость и такой ужас, какие может вызвать лишь поединок с самой смертью. Я спросил у Келли, на что похожи ощущения висельника. - Сначала я ощутил величайшую боль из-за веса своего тела и почувствовал, как мой дух в странном смятении яростно рванул вверх. Когда он достиг моей головы, я увидел яркое зарево, которое, казалось, полыхнуло из моих глаз. Затем я потерял всякое ощущение боли. Но после того как меня срезали, я почувствовал такую нестерпимую колющую и стреляющую боль оттого, что моя кровь и мой дух возвращались в тело, что я пожелал, чтобы те, кто срезали меня, были повешены сами"3. Читатель может недоумевать, как я выкроил время, чтобы написать этот отчет во время морского путешествия на набитом людьми полубаке. Все дело в том, что я каждый день делал очень короткие заметки, намереваясь расширить их позже. Теперь у меня есть два часа безделья каждый день для того, чтобы восстановить свои заметки, поскольку Строуб выдал в мое распоряжение письменный стол и канцелярские принадлежности, будучи по каким-то причинам заинтересованным в том, чтобы напечатать мой отчет. Каждый вечер все мальчики раздеваются и моются в тазах с соленой водой, в это время происходят различные сексуальные игры и соревнования. В одной из таких игр каждый мальчик кладет на палубу золотую монету, и тот, кто извергнет семя первым, выигрывает все золото. Другие соревнуются и на расстояние. Поскольку на борту вдоволь пороха и пуль, мы провели несколько состязаний с пистолетами и мушкетами. Я выиграл кое-какое золото, проявляя осторожность, чтоб не превзойти Келли, хоть я и уверен, что мог это сделать. Чувствую, что он может оказаться опаснейшим врагом. Здесь много такого, чего я не понимаю. ВЗЯЛИ СЛЕД? Вернувшись в Нью-Йорк, я звоню Гринам из своего лофта. Я вложил 5 тысяч долларов только в одну систему сигнализации. Окна - из небьющегося стекла с задвигающимися щеколдами. Дверь - два дюйма цельной стали из старого банковского подвала. Это создает ощущение безопасности, словно находишься внутри швейцарского банка. Мистер Грин может повидаться со мной прямо сейчас. Он дает адрес на Спринг-стрит. Квартира среднего класса... большая модернизированная кухня... сиамский кот... растения. Миссис Грин - красивая женщина, рыжие волосы, зеленые глаза, мечтательный нездешний взгляд. Я замечаю "Путешествия за пределы тела", "Психологические открытия за Железным Занавесом", книги Кастанеды. Мистер Грин смешивает мне "Чивас Ригал". Я проясняю свою позицию... "Частный детектив... не обладаю правом на арест... Могу лишь дать показания местной полиции... Откровенно говоря, в этом деле я не могу обеспечить даже возможность проведения ареста, не говоря уж о вынесении приговора" - Мы всё же хотим нанять вас. - Зачем именно? - Мы хотим знать правду, - говорит миссис Грин. - Могут ли убийцы быть привлечены к суду. Я вытаскиваю вопросник с медицинской историей Джерри. - Здесь говорится, что у Джерри была скарлатина в возрасте четырех лет. - Да. В то время мы жили в Сент-Луисе, - сказала миссис Грин. - Кто был доктор? - Старый доктор Гринбаум. Он жил по соседству. - Он еще жив? - Нет, умер десять лет назад. - И он поставил диагноз? - Да. - Как, по-вашему, он был компетентный диагностик? - Не очень, - сказал мистер Грин. - Но почему это так важно? - У Джерри явно был приступ скарлатины, или чего-то похожего, незадолго до того, как он был убит. - Я повернулся к миссис Грин. - Вы помните детали? Как началась болезнь? - Ну-у, да. Был четверг, и он поехал кататься верхом вместе с гувернанткой-англичанкой, которая у нас была тогда. Когда он вернулся, он весь дрожал, его лихорадило, и у него была сыпь. Я подумала, что это корь, и позвала доктора Гринбаума. Он сказал, что это не коревая сыпь, что это, очевидно, легкий случай скарлатины. Он прописал ауреомицин, и лихорадка пропала через несколько дней. - Во время болезни Джерри бредил какое-то время? - Да, в самом деле, бредил. Он казался весьма напуганным и говорил о "зверях в стене". - Вы не помните, о каких именно зверях, миссис Грин? - Он упоминал жирафа и кенгуру. - Вы помните что-нибудь еще? - ...Да, - сказала она после паузы. - Странный запах был в комнате... какой-то мускусный запах... как в зоопарке. - Доктор Гринбаум как-нибудь комментировал этот аромат? - Нет, кажется, у него тогда был насморк. - Вы замечали это, мистер Грин? - Ну да, пахли простыни и одеяла, когда мы отправляли их в чистку... Как именно был убит Джерри, мистер Снайд? - Сильная передозировка героина. - Он не был... - Нет, он не был наркоманом, и греческая полиция уверена, что героин был введен не самостоятельно. - У вас есть какие-нибудь подозрения, из-за чего он был убит? - Я не совсем уверен, мистер Грин. Возможно, его просто с кем-то перепутали. Когда я на следующий день прибыл в офис, мой ассистент, Джим Брэди, уже был там, приехал прямо их аэропорта. Он очень стройный, шесть футов, 135 фунтов, темный ирландец. На самом деле ему двадцать восемь, но выглядит он на восемнадцать, и ему часто приходится показывать удостоверение личности, чтобы его обслужили в баре. Он вручил мне пакет из Афин: фотография и записка от Димитри, напечатанная на желтой бумаге в телеграфном стиле: НАЙДЕНА ВИЛЛА ГДЕ БЫЛ УБИТ ДЖЕРРИ ГРИН ТЧК НА МАТЕРИКЕ СОРОК МИЛЬ ОТ АФИН ТЧК ГОЛОВУ ПОКА НЕ НАШЛИ ТЧК ВИЛЛУ СНИМАЛИ ЧЕРЕЗ ЛОНДОНСКОЕ ТУРИСТИЧЕСКОЕ АГЕНТСТВО ТЧК ПОДДЕЛЬНЫЕ ИМЕНА ТЧК ДИМИТРИ На фотографии была голая комната с высоким потолком и оголенными балками. На одной из балок - тяжелый железный крюк для лампы. Димитри обвел этот крюк белым и написал под ним: "Следы пенькового волокна". - Звонил какой-то мистер Эверсон, - сказал Джим. - Его сын пропал. Я назначил ему встречу. - Где он пропал? - В Мексике. Археолог, занимается майя. Шесть недель, как пропал. Я послал мистеру Эверсону вопросник и попросил принести фотографии мальчика. - Хорошо. У меня не было никакого особенного отношения к этому делу, но оно звало меня в те края, куда я и так хотел поехать. Вернувшись в лофт, мы решили испробовать кое-какую сексуальную магию. В соответствии с мистическим догматом, секс сам по себе вспомогателен и должен рассматриваться как ритуал. Но я не верю в правила. Что случается, то случается. Устанавливается алтарь для древнеегипетского обряда, приуроченного к закату, который будет через десять минут. Это плита из белого мрамора шириной фута в три. Мы размечаем кардинальные точки. Гиацинт в горшке - символ земли: Север. Красная свеча - символ огня: Юг. Алебастровый котел с водой - символ воды: Восток. Золотой иероглиф на белом пергаменте - символ воздуха: Запад. Затем мы прикрепляем золотые иероглифы на белом пергаменте к западной стене, поскольку это закатный ритуал, и мы обращены к Западу. Еще мы ставим на алтарь сосуд с водой, сосуд с молоком, курительницу с ладаном, немного розовой эссенции и веточку мяты. Все приготовлено, мы раздеваемся до костюмов Адама, и у нас обоих стоит прежде, чем мы успеваем снять с себя одежду. Я беру палочку из слоновой кости и обвожу круг вокруг наших тел, а тем временем мы оба произносим ритуальные изречения, читая по иероглифам на стене. - Да не возымеют Сияющие власть надо мной. - Джим читает это на манер католической литании, и мы оба хохочем. - Я очистил себя. Мы зачерпываем воду из котла и трогаем друг другу лбы. - Я помазал себя мазями. Мы зачерпываем особой жидкости из алебастрового кувшина, трогая лбы, подмышки и копчики, поскольку ритуал включает в себя сексуальный климакс. - Я приношу тебе ароматы и благовония. Мы добавляем еще благовоний, несколько капель розового масла, и прыскаем ладаном в курительницу. Мы свидетельствуем почтение четырем кардинальным точкам, призывая Сета вместо Хентаментиу, поскольку это в некотором смысле черный ритуал. Сейчас как раз время заката, и мы свидетельствуем почтение Тэму, поскольку Ра с заходом принимает это имя. Мы омываем кардинальные точки водой и молоком, обмакивая веточку мяты в котлы, призывая сияющие стихии. Теперь время ритуального климакса, в котором боги завладеют нашими телами, а цель ритуала будет достигнута в момент оргазма и визуализируется в виде струи жидкого золота. - Мой фаллос - это фаллос Амсу. Я наклоняюсь, а Джим втирает ладан мне в задницу и вводит свой член. В моих ушах стоит рев, а в мозгу прокручиваются картины и ленты. Призрачные фигуры поднимаются из огня свечи: богиня Икс Таб, покровительница висельников-самоубийц... вереница виселиц и горящих городов с полотен Босха... Сет... Осирис... запах моря... Джерри, голый, болтается на балке. Сладкий, гнилой, красный мускусный металлический запах кружится вокруг наших тел, ощутимый, как дым, и, когда я начинаю извергать семя, в комнате становится светлее. Вначале мне кажется, будто выросло пламя свечей, а затем я вижу Джерри, стоящего передо мной голым, его тело излучает свет. На его лице - ухмылка скелета, которая переходит в загадочную улыбку статуи древнегреческого юноши, а затем он превращается в недоумевающего и заинтересованного Димитри. В конце концов, мы отсылаем Сияющих восвояси и идем спать. - Как ты думаешь, зачем была отрезана голова? - спрашивает Джим. - Очевидная задача: скрыть причину смерти в случае, если тело найдут. Но они не рассчитывали, что его найдут. Был какой-то особый резон - использовать и голову, и тело. Перед моими глазами мелькнули изображения трансплантированных обезьяньих голов. - Как ты думаешь, где сейчас голова? - В Нью-Йорке. ВЕРХОМ НА ДЕРЕВЯННОЙ ЛОШАДКЕ На следующий день, когда мы приехали в офис, там нас ждала телеграмма от Димитри: ИМЕЮ ПОД АРЕСТОМ ПОДОЗРЕВАЕМОГО ОН БЫЛ СВИДЕТЕЛЕМ СМЕРТИ ДЖЕРРИ ГРИНА ТЧК ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ЕСЛИ ХОТИТЕ ИНТЕРВЬЮИРОВАТЬ ПОДОЗРЕВАЕМОГО Ближайшим самолетом мы вылетели в Афины и остановились в "Хилтоне". Димитри прислал за нами машину. Джим был несколько мрачен, когда они пожимали друг другу руки в хорошо проветренном офисе Димитри... синий ковер на все четыре стены, письменный стол, обитые кожей стулья, картина Парфенона на стене, все опрятно и безлико, как номер в "Хилтоне". Димитри поднял бровь. - Я делаю вывод, что Вы не одобряете нашей политики, мистер Брэди. Что до меня, то я не одобряю ничьей политики. Пожалуйста, поймите, что я ничего не выгадываю на этом расследовании. Мое политическое начальство хочет, чтобы все это дело было брошено... несколько выродков-иностранцев... это плохо для туристического бизнеса. Джим сердито покраснел и стал разглядывать свои ботинки, отставив одну ногу. - Что там у вас за свидетель? - спросил я. Димитри откинулся на стуле за письменным столом и соединил кончики пальцев. - Ах, да - Адам Норт, идеальный свидетель. Уберег свою идеальность благодаря тому, что был арестован. В то утро, когда был убит мальчик Грин, восемнадцатого сентября, молодой Норт был задержан с четвертью унции героина. Когда я увидел лабораторный отчет, я приказал поместить его в изолятор. Героин, который он покупал у уличных банчил, был в среднем десятипроцентным. Этот же был почти стопроцентным. Он бы убил его в считанные секунды. - Что ж, если они собирались убить его, чтобы заставить о чем-то молчать, зачем же было давать ему первым узнать об этом? - спросил Джим. - Вопрос по существу. Видите ли, он являлся чем-то вроде камеры, из которой фильм можно было извлечь и обработать отснятую пленку. Но сначала кости, а потом мясо. К Адаму Норту подходил кто-то, соответствующий, - Димитри глянул на меня, - вашему описанию Марти Блюма, и предлагал четверть унции героина плюс тысячу долларов в придачу, которые уплатили бы в два захода, за присутствие на магическом ритуале, включающем в себя имитацию казни. Он вел себя очень подозрительно. Димитри включил магнитофон. - А че я-то? - сказал тупой и грубый молодой голос. И продолжил: - И вот этот персонаж со странички юмора говорит, что я идеальный. Идеальный кто? - я его спрашиваю. Идеальный свидетель, говорит он мне, и в руке у него пятихатка. Ну ладно, говорю. Но есть условие, говорит он. Ты должен пообещать отказаться от героина и остальных наркотиков на три дня перед церемонией. Твое сознание должно быть чистым. Клянусь честью скаута, говорю, и он отваливает мне лавэ. Но еще одно, говорит. Дает мне фотографию какого-то рыжего парня, который выглядит типа как я. "Вот субъект. Ты сконцентрируешься на этой фотографии на следующие три дня". Ну, я говорю ему: "Конечно, конечно..." и сваливаю. И, верьте или нет, с пятью сотнями зеленых в кармане я не могу затариться нигде и никак. И вот, когда шофер приезжает в "даймлере" меня забирать, меня ломает, как собаку. Димитри выключил магнитофон. - Его отвезли на виллу под Афинами, где он стал свидетелем нелепой церемонии, кульминацией которой было повешение этого мальчика Грина. По возвращении в Афины он получил четверть унции героина. На пути в квартиру своей подружки, его арестовали. - Во всем этом пока нет никакого смысла, - сказал Джим. - Они втягивают его как свидетеля, Бог знает зачем, а потом мочат его, чтобы заткнуть. - Они не собирались затыкать его. Они собирались открыть его и достать пленку.