Дмитрий Волчек
Девяносто три!

32.

Теплый вечер в баварских альпах. Выпитая энергия, подъем в гору, колесики на ногах. Бергхоф, поместье F., здесь сороконожка суетилась на водных лыжах. Мускус парней из лейб-штандарта, аккуратный вечерний жасмин. Мечта очарованного странника: спальня, полная крепких, готовых на все хуев. Магниты власти. Вошел невзначай, в надежде подстеречь рынду, вытиравшего писсуар розовой губкой. Я - новый заместитель начальника охраны, знакомлюсь с персоналом.
Зеро конфуза. Суета послушной ладони.
- Маринус ван дер Люббе, к вашим услугам.
Строительные рабочие плеснули в лицо красавцу негашеную известь. Лучики шрамов под левым глазом. Слепой музыкант, поджигатель, повстанец.
- Можешь называть меня просто Ю-ю.
Проблеск улыбки.
- Так меня прозвал один мальчик... Ты на него похож... увы, он погиб под Брэ. Ты видел эту картину?
- Где он тоскует в пустой усадьбе? Я от нее без ума.
- Да, чудо, правда? Это про нас отчасти. Я смотрел три раза, потом замусолили ленту.
Не торопить события, пусть не волнуется раньше времени. Ладонь на доверчивое плечо, на пару секунд дольше, чем следует. Приручение кролика. Через недели две спросить: "Говорят, ты девственник?" Вроде бы в шутку.
Искупительная жертва. Старт нового эона. Красная повязка на рукаве, словно теплый огонек в избушке ганса и гретель. Поглядывать на нее оленьим глазом по дороге на шабаш.
- Доброе утро, Маринус!
- Доброе утро, господин Хаусхо... Ю-ю!
Плеск бесчисленных струй, фонтанный дом, игуацу. Тайная дружба, как изумрудная скрижаль под черной фланелью. Трели велосипедных спиц. Ногти, выдающие похоть. Реки нерастраченной спермы. Патогенез корней, ищущих почву. Приходит лекарь, бьет в литавры на алжирском бархане: девятнадцать этиров, один навсегда закрыт. Познавательный поход в пинакотеку: Саломея, оказавшаяся мужчиной, мученик Себастьян привязан к дереву, облепленному мухоморами. Заседание комитета эльфов, слева из роскошной осоки торчат колпаки недругов. Бега жуков-носорожцев, дистанцию отмеряют кофейные жестянки.
Проверил пульс. Вермонтским папоротником наплывает эмфизема.
Суббота: благостный вечер в кнайпе, ночью привычный рывок пробуждения, мокрые трусы, взрыв, усадьба пуста, обрезки проволоки, куда-то исчезла мебель, запах гари: оккупанты смеха ради спалили катер. 15-е января, тело недопизды распилено, брошено на землю. "Прохожий решил, что это сломанная кукла или опустошенный грааль". Торнадо куриной слепоты. Первый раз просунул язык в чужой непослушный рот. Я пока не умею (смущенно).
Инструкция, доставленная в три часа ночи веселым курьером. Коснись правого плеча, коснись левого плеча. Синхронный перевод, взрыв кораблей, мгновенное перемещение на остров, где строится Храм Невинных Душ. Черепа, обласканные солнцем. "Ваша религия - это вирус, грязные микробы заползли в носоглотку". Невидимые прорабы и десятники, колонны теплых невольников. Блоки и шпалы.
Вкус ожидания, паства готовит химическую свадьбу. Луч настигает мертвеца, теребит колоду в спекшейся земле: "you don't need the upper level privileges to watch the blood flow".
- Ю-ю, у вас найдется минута?
- Конечно, Маринус, как раз о тебе думал.
- Вы так добры, Ю-ю. Вас, возможно, удивит моя просьба.
- Слушаю тебя, Маринус.
- Говорят, вы разбираетесь в рунах...
- Да, немного.
- Собственно, я хотел спросить о другом. Имеют ли этиры отношение к так называемому древу жизни?
Запутались по самый поплавок. Всего лишь хуй: кожа, мускулы, капилляры. Канал сообщений. Прервав светскую болтовню, плеснуть в собеседника горячим чаем, ткнуть ему вилкой в горло, завизжать: вон отсюда, мразь. Счастье, расфасованное в восемь медных таблеток. Розовый куст, выросший в одночасье под бедным окном. Прикоснулся к лепестку губами, провел бутоном по щеке, такого не бывает. Торт в иглах шоколадных стружек. Его сырой, мускулистый торс. Штукатур.
Ты проберешься в темные палаты.
Ты разольешь бензин.
Ты бросишь в лужу горящую тряпку.
Ты растопчешь подлых богов старого эона.
Ты лишишься головы.
Лезвие впивается в затылок полуслепого каменщика. Пена на губах. Лоскуты кожи. Теперь эта машина спрятана в музее, в темном закутке, пускают только дежурных офицеров. Твой прощальный поцелуй, Маринус.
- Apo pantos kakodaimonos, господин Хаусхофер.

33.

Мы видели Пана, пронесшегося в листве, скрипящий солнечный луч. Видели десять сахарных вод, позорный мускул, гнездо куропатки. Согреши с ним, согреши со мной. Твое любовное письмо, твое деловое письмо, твое прощальное письмо. Пикет сторонников смертной казни.
"Если хочешь, я извещу тебя частным образом, минуя наперсток. Разговоры о деревьях наскучили. Куда интереснее сюжет "дети и Д-р"". Новый Ирод мчится по холодным полям, высматривает дичь. Жан Донет догрызает мокрый хлеб, последняя воля приговоренного. Летит мягкое лассо, лиана уютно обнимает шею. Если положишь меня в бархатную шкатулку, хозяин, мой жир спасет тебя от простуды. Отец небесный, спали рейхстаг.
Ложа гномов. Предводитель в красном колпаке тревожит сонетку. Малькут! "Начнем с истребления пивного братства, разомнем мускулы".
Повторяй: "I am a slave, an ape, a machine, a dead soul. Меня вертит в руках зодчий Храма Невинных Душ, мнет, как сиротскую бумагу, спускает шкуру, дышит в висок любовным огнем". Сладко спать в опустевшей казарме. Крошка Пан, не выше травинки. Поиски кролика, оккультное сообщество, прыг-скок. Вот и ты пригодился, Hynek. "Сволочь, я плачу деньги, а у тебя не встает. - Но мы же просто играем, как лицедеи. - Приведи мелкого братца, я его выебу". Брат из Плимута, сын пивовара, еще не начал расплываться. Come here. Написал на бумажке: звони мне после трех, днем я сплю, h-k.
Или история про энергетический эликсир. Человек, смешавший его, живет на берегу хромого озера (Уолден). Горяч и бородат. Решает провести эксперимент на себе, подражая первопоселенцам. Легкая доза - никакой реакции. Принимает вторую. Снова ничего. Третью, четвертую, шестую. Вокруг озера - глупые сосны. Решает смастерить гигантское каноэ. Двенадцать дней, не смыкая глаз, носится с долотом, сметает всё, как шахид. Пальма, под ней два стилизованных кинжала. Соседи сползаются поглазеть на чудо. Невесть зачем строит исполинскую лодку, долбит стволы. На исходе третьей недели экспериментатора настигает апатия, он валится ветхозаветным снопом. (Зрители разбрелись, обескураженные. Опыт был воспроизведен шесть лет спустя в алжирских песках).
"Как мальчик, мечтающий о велосипеде с железным стержнем в седле". Поездка хынека за счастьем. Распухшие губы. Похищение и бесстыдное убийство Бернара ле Камю.
Взгляни на его запястья. Будто щекотали копьем.
Черный георгин. Рождена под знаком лучника, общалась с полузабытыми божествами, растерзана агентами Бабалон (исполнитель приговора, мистер уилсон, сгорел в дешевом отеле сорок лет спустя, микрорейхстаг). Звонок из крольчатника: хочу говорить с тобой о венецианских карликах, кормить тебя спермой. Бене, встречаемся у конной статуи. Нужно ли? Нужно.
Хорошо воспитан. Завидует всем утонувшим и выпавшим из окна. Ворочается на горячих камнях. "Хочешь пойти со мной в постель?" "Кто такой Уильям Хиггинс?" Невытравимая HS греческого пота. "Не могу кончить, извини". Но честно отработал тайную сумму. (Думал, что надо засунуть палец, но он скривился, "просто гладь вот так, вверх-вниз"). Утром известие о гибели далекого денди. Выбил дверь, косяк в щепы, еби меня, еби. Карусель славянских полотенец, сосуд с гранатовым соком, брызги на простыне. Душа, прощаясь с землей, навещает оставшихся: проблеск лампы, скачок флакона с шампунем, иные спиритические сигналы. Взрыв дислексии: отшвырнул невнятную бумажку. "Вернулся Прелати". В последний момент перед прощанием запел телефончик, его любовник-ирландец, обещающий райскую жизнь, video-to-go, "мой кевин". Благоразумно сменил белье, спрятал гондоны, запихнул желтое тряпье в стиральную машину. "Выловлен таинственною сетью", думаешь о рыбах, свастиках, георгинах. Как он тщетно дрочит, изогнувшись, ящерица хребта. Восемьдесят три килограмма; кель орёр, ты что, шутишь?

34.

Почта за четырнадцать рабочих дней. Ряды красных строчек. Траурный хор из лос-анджелеса, примчались тешить детей перуна, щекотать нервы. Солдаты взяли концертный зал штурмом, лекарь тайно потчует пациентов шпанской мушкой (horror hospital). "Мне кажется, он подкладывает в штаны платок, слишком уж много плоти". "Все равно хочется встать на колени, тереться щекой". За собеседниками следили.
Извлек из-за печки шпалер, хуйнул в обидчика. "Плата за рельеф". Не смог зачать лунного младенца, паскуда. Находка Прелати: "Swallow this acid", будто бы годы вседозволенности, все ебутся на траве за сценой, добрая примета. Полосатый галстук Дж. П., колдун закатывает рукава, помешивает в котле ракетное топливо. Нефть и льдины. "The pigs shall serve", - нацарапали на балконной двери отрубленной кистью младенца. Письмо осталось без ответа. "Не интересно". Первый нож - в левую сумку, второй - в правую, только бы не задеть мышцу. Еще можно спицей, славянские премудрости. Забирай свою требуху.
Такой маленький, жалкий экран. Start transmission now. Dear Sir/Madam! Дрожит щуп, сверкает наперсток. Вот, нашлось любопытное, от Грифа, конечно. "Девяносто три, парни! Т. в своем сочинении предполагает, что каждое из двенадцати божественных имен должно соответствовать знаку з., согласно направлению падения. Так средние врата Храма в диаграмме д-ра (Status Dispersi), на востоке означает: "овен". Затем Т. указывает, что имя, ассоциирующееся с (солнцем? помехи) должно быть Ibah, поскольку оно центральное из трех на Восточной облатке. Да, это круг с точкой, намек на Аполлона, предвестие слепоты. В моей же системе "овен" будет звучать, как Oro". Ответ Маркопулоса: "Наконец-то! Но хочу добавить: никакого практического смысла в этом нет и быть не может. Двенадцать имен следует произносить подряд, и только так попадешь на побережье. Все двенадцать входят в ИИ, и Сторожевая церемония чертовски сильна)". Реплики Семьсемьсемь: "Мне всегда больше нравились исключения, нежели само правило. Я думаю, что С. - это вибрации матросов, тогда как ЭИ - пробуждает плеск П-сти. Должна быть четкая связь между ЭИ и двадцатью двумя тропами, ведущими к ХНД. Иногда кажется, что я слышу стук копыт. Конь Нового Ирода мчится к цели. Но все тонет в шуме волн. Ведь мы на острове, не так ли?"
От этого странного знака сдохла моя канарейка. Письмо в редакцию еженедельника "Джон Б". Приметы убийцы, мистера уилсона, следом хроника послевоенных происшествий: дебош в провинциальном крематории.
Начало и конец дискуссии о двенадцати именах. Aries, трясущийся за свою шкуру. Здравствуй, Маринус, ну как затылок? Мы найдем тебе шикарного адвоката.
- Ему отрезали голову, а девку и вовсе распилили пополам.
- Вот вам превосходные жених и невеста, профессор.
- А что Баррон?
- Кажется, сменил гнев на милость. Упражняется с соколом.

35.

Признаки святости. Не хочу, чтобы мое имя преследовали четыре цифры в скобках, не хочу участвовать в турнире. Ебать тебя в рот! Посмотрел на его кривое тщедушное тельце, мгновенно понял (случай на прагерштрассе). "I find them extremely helpful, lucid and illustrative" (речь о твоих заметках, теперь ты горд?). Три статьи в провинциальной газете. "Детей побросали в трюмы". Таких, как они, убивают каждый день, какого хуя церемониться. Протиснулись в золотой миллиард, побочные сыновья луны. Последний шанс: хижина в гималаях, по следам обреченной экспедиции А-е, грааль с дождевой водой. Ты просто не видишь белого тигра, нырнул, коснулся глазного дна. Или спеть арию родольфо в особняке, где зарезали актрису. Арендовать на последние сбережения. На третий день, разумеется, завшивел.
Говорили про о. (запись от 9-го ноября). День Доктора, сбор в Экстернштайне. Прелати, как всегда, с сюрпризом: "Данные аутопсии Элизабет Шорт", все прелести недопизды.
- Я наконец-то увидел эти самые "меховые чашку, ложку и блюдце", под стеклом у гугенхайма. Удивительно, мне всегда казалось, что это выдумка унтерменшей.
- Твои гроши, Маринус.
- Да, это запад Сицилии. Магистра сослали на Липари.
Букет парней. Факелы, капюшоны, красный воск, перезвон медных монет: буцефал, пляшущий на арене, хрустящий плюмаж. Оклад поджигателя: пятнадцать злотых в неделю. ("Три пятна на лодыжке, ядерная пирамида, вот странно", - говорит промежуточный брат, обрывки слов, словно тряпье на итальянской веревке). Сюда, Маринус, мы во второй когорте.
В 19.25 солнце проникнет в дыру, неолитический аттракцион. Предсмертный стук маленьких пяток. Потом можно куролесить.
Официальная часть. Они любят это многословие, медленные повороты, капли на плитах. А расколи скорлупу, что останется? Когда-нибудь мы проползем глубже, до желтка, до иголки. Жан Донет, его молекулярный состав. Чешуйки краски, желтые рамы "Отеля де ля Сюз". Руно изувеченного бога, прилипли шерстинки.
Манипуляции с кинжалом и диском.
- Whom have you there?
- A Magician who devoted himself to our Mystery.
- Halt!
Щебет встревоженных когтей.
- Most Mysterious Master, the Candidiate approaches the end of his last journey with New Irod!
- Servants! Let the Candidate be released.
Хруст цинковых поводков.
- An ignorant impostor hath intruded into our Circle.
- What is his secret name?
- Lust.
Бубенцы потаенные.
- Let him in, brothers.
В китайской мастерской пришили отрезанные пальцы, воспоминание о сан-хосе, ртуть небес, эмалированная раковина, баночка с тусклым спиртом. Мы кудесники, фюрер. Хочешь, залатаем голову твоего любимца?
- Не надо, пусть ее высушит солнце. Она украсит фасад Храма Невинных Душ, глазница станет домом для огорченных птенцов.
- Блядь! - скорчился от смеха. - Ты совсем спятил!
Да, это спермотоксикоз, как говорили в легионе. Подцепил желтую лихорадку от грязного мулата, сифилис от козы, краснуху от поваренка. По пыльным следам Typhoid Mary. Люди, которым противно с тобой общаться. Люди, которые никогда больше не позвонят, не напишут. Люди, которых постигло разочарование. Люди, уверенно пишущие слово "глиста". Люди, которым лучше бы сдохнуть.
- Brethern, the Master is slain.
Запомни правильный ответ (шепотом в хрустальное ухо). My bosom keeps your secrets close. Повторяй по слогам. Скоро и тебе на арену.

36.

Сожженные книги обнаружились на четвертый день под грушевым деревом, целы и невредимы. Польша. Доктор поднимает первый том, потом недоверчиво второй - да, так и есть, пламя пощадило страницы, журчит позолота буквиц. Он зовет Работника, тот тоже удивлен, не скрывает радости. "Это ангелы! Чудесное исцеление!" Работник предлагает перейти в ритуальную комнату, поблагодарить вестников, но д-р протестует, запирается на чердаке. Грязный крестьянский дом, паутина на слюдяном оконце. У Гаека было уютней. "Завидую всем убитым", - лепет пергамента.
Завидую тем, кто сгорел на паддингтонском вокзале, завидую женщине, задушенной в поезде, завидую парню, которому дружок скормил смертельную дозу эфедрина, завидую кавказским пастухам, расстрелянным смершем, завидую превратившимся в ядоносные шипы. "Сертификат о смерти американского гражданина". Пустая коробочка от пудры. Записка "Это была моя воля". My true will.
Сэ са: I am a slave, an ape, a machine, a dead soul. Выпадают ресницы, темнеет кожа, распухают ступни, будильник поет французскую песню в 2.30 ночи. "Вот этот сон. Будто я лилипут, не больше спички, стою на бюро, которое видел в прошлом году в антикварном подвале - темное дерево, резной георгин над столешницей. Передо мной трещина, даже нет - бритвенная прорезь с маленькой дыркой. Оттуда - лучик света. Приглядываюсь, внутри театральный зал, алый бархат, как раз объявили антракт, публика движется к выходу. Откидываются деревянные мостки, меня окружают, не замечая, смеющиеся люди. Это был знак, как тогда о двери, за которой тщетно ждал Azt, девяносто три". В ложе бенуара. Нет пощады.
Д-р думает: как же книги оказались под грушевым деревом, сжег ли он их или это была фантазия, мираж, порожденный травяной настойкой, которую раздобыл в корчме Работник? "Они считают, что у меня такие же права, как у всех, но я выше их, мне многое открыто, многое позволено. Пусть сдохнут, я не пролью и слезинки".
Д-р помнит каждого убитого ребенка, хотя не лучше ли изгнать из памяти бессмысленные лица, забыть скулеж, мольбы и брань? Каждому отведен свой срок, их оказался короче. Он видит, как серебряная нить тянется к Новому Ироду, нить тонкая, точно поводок гончего пса в руке королевы. Франция, лежащая в руинах, костер, пожирающий ветви дуба. Выгоревшие угодья, грубый башмак в чахлой траве. Отозвал одного из подонков в сторону, под козырек персидского ресторана: "Мне нужен киллер. Щедро заплачу".
Обычная сделка, операция назначена на 9-е ноября. Германские племена сочетаются химическим браком, холодный гравий Экстернштайна. От твоих поцелуев распухают щеки.
Не могли принять смерть достойно, сквернословили, кривлялись. Слабые черепа, пришлось укреплять фундамент.
"Что угодно может повлиять на исход эксперимента, - пишет Гриф, - настроение мага, время суток, погода, искажения оптики, роса на траве, крики птиц, какой-нибудь сломанный ноготь. Обращаться к солнцу, думаю, лучше по четвергам. Мое любимое время: половина одиннадцатого утра, когда скоты уже разбежались, и воздух чист, как новорожденный нож".
Пальцы, которыми он трогал твой язык прошлой ночью. Парень, встреченный в баре Bolt. Нищий, кричащий тебе вслед на площади провинциального городка, в воскресенье утром, сразу после неудачного ритуала. Пирожные в привокзальном кафе, забытый зонтик, эрекция на эскалаторе метро, гнусный взгляд пушера-турка, увядшие хризантемы на пороге цветочного киоска: остались со вчерашнего вечера, вдруг найдется идиот. Очередь к билетной кассе. Поезда во Францию, Бельгию, Люксембург. Соль в позвоночнике. Сломанный банкомат. Через три дня, утром в воскресенье.

37.

"В любом случае, я обожаю эти crop circles. Примятые космическими угольниками злаки, циркуль, впившийся в переносицу, волшебный камень, ебнувший по хребту. Обещал написать горячее письмецо, так и не собрался. Пригород Нанта, где по вечерам не выйдешь на улицу, исполосуют арабы, заклюют нетопыри. Реставрация текста, пергамент разгибается, непристойные складки, словно шкура старухи. Сторожка на кладбище: тайное число злого императора нацарапано мальчишеским углем. Добрались хуй знает откуда, миновали кладбищенскую ограду, посадили жалкий цветок. Как изготовить серебряную книгу? Нет ничего проще - расплющи наперсток. Вздрогнули от кощунственных слов, дети полей".
А это был вовсе не секретный знак, а укусы виртуозных москитов.
Напрасное ожидание Жана Донета. Твой сын изнасилован и съеден, рыцарь распорол ему живот, склонился над булькающим телом, подрочил, кончил на блестящие кишки. Иди домой, Жанна Дегрепи. Твое имя будет написано на стене в шотландской сторожке под ничего не значащими цифрами. История заключила тебя в объятья, накрыла плечи крапивным платком.
Микробы короля Бабабела. Монахи тащат черного козла по склону горы, в сугробах прячется незримый барс. Дорогое путешествие, счета опустошены, очки разбиты, стрела попадает в двадцатку. Дьявол, перепугавший домохозяйку. Хирург, исполосовавший младенца. Флейтист, умерший от инфаркта в парке. Посвятить каждому несколько слов. Вид на Липари в ноябре, печальное гнездо ссыльных каменщиков. Три С на противоположном берегу. Остров, плывущий в невесомость. На исходе века построили новую автостраду, пробили скалы, протянули мосты. Надветренный архипелаг, пух от уст эола, лужица крови ритуального козла. Too ignorant to produce something extraordinary, эпитафия кролика из массовки. А все-таки удалось полизать его мелкие крепкие уши. Мы ступаем по камням, помнящим магистра.
Из опухоли на шее вытащили птицу, из глаза - муху, из дыры в паху - вертлявых змеек. Чрево, способное плодоносить. Швырять на снег магические кристаллы. Зеленые и розовые конусы, золотой инкал, качающиеся столбы, похожие на пиратские шляпы с распухшими ребрами. Желе, превратившееся по воле Баррона в полуслепого голландского большевика, Маринуса ван дер Люббе, штукатура, мечтавшего пробраться в Польшу, на скотный двор мировой революции, но избитого красноармейцами на границе. Для д-ра границ не существовало. Глыба берилла распалась на атомы, но вдруг вновь выросла, мигнув опасным светом. Взгляни, Ю-ю, какой шикарный минерал.
Он мне не друг, не любовник, не духовный учитель, я - каменщик, он - подмастерье. Неужто не понимаешь. Это работа в бригаде, один подает раствор, другой протягивает мастерок. Тех, кто ослушается, бьют угольником в переносицу. Или пилят на части, как никудышную Э. Ш.
"Я буду выступать каждую среду, пока они платят за лекции". Музыка для тощих, стук кастрюль в северной стране, зима 93-го года, когти ужаса. Засунул руку в трусы, чтоб не вскипеть от инсульта. Застучало так, словно потрясли чесноком, потерли серебряной пулей. Но на этот раз обошлось.

38.

- Ты посмотри, сколько у него там спермы!
Притворился, что не слышит. Его это не касается, родители купили замшевую куртку, позволили отпустить волосы, не ходить на уроки, сочинять пейзажи. Он у нас водолей. "Преступления против человечности". Наняли ебливого репетитора. "Автофигуры".
Сел впереди, не оборачивался, делал вид, что думает о чем-то важном, но потом не выдержал, выскочил на другой остановке. Теперь хуярить два километра пешком. Их развозят окровавленные поезда: кляксы на шпалах, позорные архивы Пия двенадцатого в зеленых вагонах. Прости, Маринус.
- Вам плохо, Ю-ю?
(Чуть слышно, из стеклянного горла. Посмертная жизнь мышц, отток крови, "потомкам не хватает"). Ответы на все вопросы. Подписной лист, коллоквиум по переписке, щуп и наперсток, кактус нейтрализует лучи. В девяносто третьем году, в сан-хосе, городе отрубленных пальцев. "Ваш паспорт", - произнес парень в борделе, механический голос, словно неврастеник перерезал связки. Сердце, говорящее: "Тук-тук, пус-пус, хочу кататься".
Сидел по-турецки на жирных подушках, смотрел на гигантский экран, вяло дрочил. То, о чем думаешь постоянно, но никогда не сделаешь на кухне, в трюме, в телефонной будке.
- Каблограмма из Вевельсберга, профессор.
Комичный столик на колесах, шнур тянется бельевой веревкой, будто трудно встать, выйти в кабинет. Треск шелудивых поленьев.
- Засекли Грифа.
Нарушители спокойствия. Злодейское убийство мальчика, продававшего благотворительные леденцы. Запихнули в утробу раскаленный жезл. "Как вы относитесь к печени?" (с благородной улыбкой, взмахнув дорогими крыльями). Срубили нашу елочку под самый корешок - словно клубок червей из сытого желудка, их покой и воля. Самая главная книга. "Severed Yad". Анкета, заполненная Бернаром ле Камю при поступлении в воскресную школу. Спрятана в переплете катехизиса, тронута по краям божественной крысой. "О, мсье, как они жирны, как хвостаты!" Метнулся в потайную комнату, кипение за грязной шторой. Гвардеец в кальсонах, кувшин с подозрительной водой, подмигивающая свеча-сообщник. Они все будут знать, кто я и зачем. Бросил перчатки на продажную грудь. За франки ничего не стыдно. Пустая голова: высушили все, что можно. На острове-буяне, за просоленным частоколом растет ХНД.
"When a visiting friend invoked the Senior of Jupiter in Earth, my body shook but this was explained as a side effect of the difference in the frequencies between the being that showed up and me. Listen, Right Honorable Lord Beaverbrook! I have been masturbating and enjoying my body, and I started inserting foreign bodies into my urethra all the way down deep in my scrotum, enjoying the pain. Thus I obtained first-hand experience of the vile mischief that can be done to innocent and defenseless persons. A lesson learned the hard way and a warning to others. My Lord, you cannot escape the gravest personal responsibility in this matter."
Таков марокканский прием. Если тебе не дают квитанцию пять минут, значит таможенники что-то заподозрили. ("Посмотри хорст сколько у него там спермы!") Одна заготовка, другая, отравленный маршрут. Новый Ирод появляется на горизонте: кружевной зонтик крота, черное сомбреро. Но это уже движение в червивую яму плагиата. "Двадцать лет меня настигала эта янтарная оса, и вот я извлек ее жало". Выдать себя за заместителя начальника охраны, послушного исполнителя приказов, скрыть тайный знак на лодыжке, елозить богатыми пальцами в пролетарских волосах. Упрек облака: "Ты предал меня, Хаусхофер. Соврал, что знаешь секреты рун. Соврал, что был в катакомбах. Соврал про адвоката".
Срубили нашу елочку под самый корешок. Шепнул лукаво, что спящий все еще спит. А там вовсю шевелятся простыни.
- Ты меня любишь?
Вернулся к своему джину, три часа спустя ему засунут кулак в жопу, развинтят телескоп. Пирамида зверей. Не имеет значения. Письмо Маркопулоса на мерцающей подкладке.
"Возможно, ангелы хотели, чтобы д-р сопротивлялся? Не выходил из комнаты, не трогал белую кнопку, не плющил серебро, а избил Работника, освободил пленников, сжег косноязычные книги, стер пентаграмму? Просто предположение. Сегодня дождь, j'ai pas sommeil, падает ртуть. Я бы охотно поехал в клуб, познакомился с кем-нибудь, лизал подмышки, кусал ступни, запихнул провод в крестьянский рот. Объект, сбежавший с уроков. Проглотил столичную жизнь, как кусок лазаньи. Готов отсосать все хуи на свете. Привык к невзгодам, приноровился скакать в закоулках судьбы. Научился протискиваться в колючие дыры, не запачкав рубашки. Не исцарапав бараньей куртки. Не промочив ног. Не задев пестрой ленты.
"Я собираю на брата, у него заячья губа, волчья пасть, атрофированы руки".
А ведь можно было просто упасть в лужу, расшвырять склизкую падаль, колотить, пока не посинеют пальцы. "Меня только что сломали! Сломали! Сломали!"
Сладко спать в опустевшей казарме. Желтые ленты на перекладинах, дыхание дьяволенка, прильнувшего к окну, рука на стекле, пустой отпечаток, гемма. Поднялся из окопа, произнес что-то невнятное, но вроде бы важное, какое-то слово, комкающее мир железной рукавицей. Кожа пойманного мальчика, ее дурацкий запах. Кривая пентаграмма, выколота наспех ржавой булавкой.
- Сколько они берут процентов?
- Пять или десять, все зависит от тебя.
(Облизал пьяные губы).
Заражение крови. Люди, у которых лопнуло терпение. Хватит, вот твои бумаги. Уходи".

39.

Двенадцать имен следует произносить подряд, пока хватает дыхания. Несколько упражнений, протягивание нитки из левой ноздри в правую. Мелкие вихри ша-ци. "Да что там рассказывать, одни пустяки остались". Словно комната, в которой сожгли мебель. Стул, на нем бечевка и пластырь. Лучший номер в "Отеле де ля Сюз".
24 июня 1438 г. - похищение и убийство Жана Донета.
?? 169? - невредимые книги обнаружены под польской грушей.
28-30 июня 1933 г. - ночи тревог.
15 января 1947 г. - найдено туловище Элизабет Шорт.
1 декабря 1947 г. - случилось то, что случилось.
Бросил указку на пюпитр. Все ясно, как божий день, а эти скоты ничего не понимают. Уехать в Турцию, утонуть.
- Ключи счастья, господин фон Зеботтендорф.
- ...предполагает, что каждое из имен должно соответствовать знаку з., - бросил папку на стол, вышел из лаборатории. Полет формалина.
Иными словами, все важное происходит 9-го ноября.
Просто приполз поебаться, и нечего тут раскладывать спицы. Этот пирсинг мне стоил до хуя денег, пробил бровь серебряной стрелкой. "Настоящий тигр", магометанец.
- Представь себе подберезовик. Срезать его, пока он мал и крепок, чтобы потом не видеть рябой шляпки, высыпавшихся спор.
- Это придумал Новый Ирод?
- Мы сами подложили теорию. Он мало говорил, хотя часто смеялся. "Severed Yad", вся эта мишура.
- Но, душа моя, ведь так повелел Баррон!
Да, этот пыльный столб, он может возникнуть где угодно - в склепе, в опочивальне, в маршальской палатке на безымянной высоте. Долина Луары, вид на поле, где зреет кукольный шамбор. Скотомогильник, заросший луком - нищие посевы, провалившиеся холмы, обветшавшие частоколы. Траурный поезд Жанны Дегрепи: не встречали ли моего бастарда? Его унес черный рыцарь, приковал свинцовой цепочкой к седлу, укрыл в невидимой базилике. Колошматил крыльями, стучал исполинским клювом. Вчера твой Жан был ребенком, брошенным судьбой в глуши лесов, сегодня он пламя - пожираемое и пожирающее. Фрагменты скелета, всадник без рук, двести долларов, что же ты хочешь, я лучший из лучших, делаю всё, повинуюсь твоим приказам направо налево выгнуться извернуться вылизать все печеные яблоки все матрешки все пирожки всю окрошку. Нагнали страху, днем и ночью фыркает помпа. Записывай сон: "будто бы я девушка и хочу извлечь из дупла кленовую колоду, полную ос".
- Ос? Ос?!
- Да. Это связано с приливом. Пошел купаться, подхватило течение, соленая вода в легких, дно ушло из-под ног, всё такое. Никакой жалости. Одним словом, осы.
И вот дальше: нужно убить старика. Этот улей - ключ к его смерти. "Порог, невозможно перешагнуть". Мистер уилсон, спрятавшийся в грязном отеле, особые поручения. Задание агенту: распилить никудышную шлюху пополам, обескровить наглое тело, искорежить альфа-ритм. Тысячи доброхотов рыщут в округе, вот уже пятьдесят лет, мерзость. Типичная "бекки шарп".
Так нехотя мы доползаем до середины, полуденный демон вяжет конские хвосты, портит пшеницу, останавливает часы, тащит обиженного купальщика в омут. Его глаза, его разрезанная кораллом ладонь.

40.

Полоска из мартиролога: родился у никчемного океана, вытащен похотливой волной на юго-запад. Остался снимок: стоит в чужом свитере под дешевой пальмой; три года спустя выбросился из окна. "Мудрецам указывает путь". Его восхищенные пальцы. Думали - чесотка, оказалось - стигматы. Червяки пролезли, не дожидаясь. Плазма стекает на песок, фосфоресцируют ногти. Не хочешь со мной спать, думаешь, я заразный, "как заяц". Можно было делать, что угодно. За ночлег, за мешок сухарей, за замшевые ботинки. Память о каждом убитом ребенке. "Сиротские песни", перезвон елочной дребедени. "Как заяц". "Как заяц". Неиспорченное дыханье, молочные берега.
Keta, severed and mutilated, возложенные на алтарь Иштар, залитые гиметским медом. Проходят корабли, подают сигналы. "Мое сообщение было неправильно понято, - жалуется Семьсемьсемь. - Я просто не думаю, что можно вот так вот вызвать хранителей сторожевых башен. Матросы постоянно держат поле, не отпускают. Мост вздернут, темнеет небо". A million years ago we sang the first cradle song, песню с темными словами: уаф-уаф-уаф, гимн во славу Нового Ирода, его повелителя Баррона, медиума Прелати, их войска, их дублонов, во славу невидимой базилики в "Отеле де ля Сюз". Un chant d'Amour во славу мальчишки Донета, сонная голова венчает ХНД. Колода, пустая, как свирель, вьются осы и шершни. Д-р стучит в стену, вызывает Работника, тот появляется растрепанный, недовольный, плутовские глаза, мятая рубаха, рыбный утренний запах засыхающей спермы. Колобродил с сыном мясника. Lover, Jailer, Judge, Executioner, Despoiler, Seducer, Malkut, Destroyer, Serpent, ты висишь на одной ноге, жирная веревка пеленает скрипящий сук, два цинковых стручка приклеены к соседней ветке. Три раза левое плечо, три - правое. "Каждое из двенадцати имен принадлежит Z. Центральные врата помечены: Ibah. А что думаете вы, парни?"
Поздний вечер в Вевельсберге. Колыбельная для всех евреев. Скоро будут елозить зубными щетками по мостовым, собирать локоны златовласки. Пришли монтеры, отцепили белую кнопку. Строительство Храма завершено, lv-lux-light, экспедиция штурмует ущелья, ловит белого барса. 2-е ноября, Dios de las Muertas, пеоны облизывают сахарные черепа, рвут тростниковые сухожилия. Шестнадцатый день церемонии ЭИ, мальчики разминают ноги перед путешествием в Тар. Облизать веки тому, что плясал в серой рубашке. Проверить каждого: нет ли тайного знака. Нет ли странных царапин.
Представь себе (объясняет купленный) я шел по тропинке в этом лесу каменные складки вроде бы Экстернштайн инициалы на жирных деревьях садится солнце чувствую что-то тянет меня к земле словно гири и точно в кармане какая-то тяжесть я сую руку а там орехи исполинские орехи. Это и есть "вода", "огонь", "земля", "воздух", "альфа-ритм". Это и есть то, что мы называли жерновами. Повтори мольбы мальчиков три раза, четыре, пока не нальются соком серебряные страницы, пока не вспыхнет пакля. Промозглый вечер в приходе Нотр-Дам-де-Нант, свеча в окне постоялого двора. Заспанные слуги перетаскивают сочащиеся мешки. Ложились рано, вставали рано, жизнь, подчиненная колебаниям света. Наползло облако, и вот уже нет ни хуя. Осока, мох. Всадник разматывает шарф, расправляет мешковину. Извлечена добыча, брошена на темные плиты. Прелати подносит свечу, оспины воска на алых потрохах Бернара ле Камю. Щуп и наперсток!
Шато Нового Ирода. Здесь происходит третье магическое кровотечение.

41.

Запутались в календаре желаний. Поиск водорослей, тенебре маре, пальцы утопленника дергаются в сетях. "Как заяц". Крапленая карта, вздувшиеся булавочные уколы, наследница попала под дождь в магометанской беседке. Проходят два господина, говорят чуть слышно.
- И потом он крикнул: "Ты предал меня, Хаусхофер"...
Собеседник корчится, осока хохота. F. в Бергхофе, голова злоумышленника отрублена, провода залиты водой. Близится 9-е ноября, неделя мертвых на исходе, грядут воскресение, сдоба и пироги. Намажем медом бритый затылок молодого суконщика, будем смаковать.
- Тебе понравилось? - интересуется готовый на все. Нюхнул свой порошок, теперь не может уснуть, горячая грудь; ущипнешь, - он дергается, как чимкентская эфа. Скрип тайных пружин. "Позвони в субботу".
(Видишь ли, я не могу больше туда-сюда, я хотел бы договориться с постоянным мальчиком, чтобы). Он кивает, развернуты штабные карты, "как ты любишь кончать?", красный флажок воткнут в среднерусскую возвышенность, строительство блиндажа. Их оставили наедине в шикарной пещере, проверяли на сноровку, кто лучше перетрет сталагмит. Десять дней на гранатовом соке, молекулы непоправимо меняются. Плотность! Прибавить плотность! Вылез, споткнулся, упал. Пчелиные дела, угольник входит в переносицу, корежит перегородки. Приближение пиштако, смрад его желудка. Здесь кипит работа: вагонетки, кирпичи, раствор, детские кости на гремучих носилках. "Еще не готовы к торжеству". Главная история: незавершенное расчленение сыновей. Отцы совещаются в прозрачной палате, потрошат желудки, дробят спицами липкие комья. Мгновение, стиснутое звенящей рябью восторга: нашлась целебная пружина! Парни поднимают полог: дышать холодным паром, курить, целоваться.
Второстепенная работа, вызов пришельцев: Amalantrah. Существо с дынной головой, мистер лэм, на него надо пялиться четыре часа, пока не проникнешь в яичную утробу.
1 октября 1917 г. - встреча в Нью-Йорке с М-Широкие-Плечи. Наблюдали мальчика и короля, их запретные игры. Укусы и царапины после сеанса.
Оторвал страничку, скомкал, бросил на пол. Календарь желаний. Завтра поедем в иной Бергхоф, притаившийся в расщелине, под грязной водой. Выебем кого-нибудь. А на сегодняшний вечер: мигрень, прерывистый сон о кознях медвежьей столицы, расплавленная хулиганами белая кнопка, школьник с кровоподтеком на скуле, телефон, напрасно пищащий в кармане куртки.
Просто callboy, его ненасытные позывные, не хватает денег на листья травы. Три сольдо, брошенные на мокрую простыню. Аванс от бультерьера, засевшего в чужой конуре.
"Отрубленный Бог", сангина (деталь).
Взял брошюру, валявшуюся на грязной кровати, "j'ai pas sommeil". На обложке - парень, распятый на снеговике, торчит азиатский хуй, лает белая-собачка-красный-ошейник, простая надпись: No mercy. То, что нам уже объясняли когда-то, прикладное природоведение. "Так кто такой Уильям Хиггинс?"
За каких-то триста франков можешь делать с ним что угодно. Только не увлекайся. Ну ладно. Два пальца вверх, потом к запястью, к горлу. Улыбнулся, прикрыл дверь. Волшебный Д-р.
26 октября 1440 г. - аутодафе.

42.

Поленница. Возникла вроде бы ниоткуда, укрепилась, как посмертный размер ноги. В песках зреет спермоточивый корень, куцые глаза без ресниц. Ноябрь 1437, два детских скелета обнаружены в замке Machecoul, валеты отнекиваются. Баррон не дает о себе знать. Водянистая боль в груди, словно изогнулись рельсы. A dog returns its vomit.
Утром сливовый леденец, сон о больных подростках. Обитали в приюте для безнадежных калек. Вероятно, в журнале "S-n" гневные признания выжившего: их вывели в цветник на прогулку и расстреляли, с трех сторон гигантская клумба окружена автоматчиками, четвертая - свободна, там никудышный парк, фанерные вагоны, но добежать невозможно. Дети рвут львиный зев, sweetgrass, смеются, корчатся, утихают. Пули вспарывают землю, черные брызги.
Один (Serpent, Destroyer) уцелел. Он в глупой времянке, скверно прилажены доски, пыль корчится в июльских лучах. Предположим, утро. Обычная прогулка, и вдруг этот расстрел. Коварный замысел. Хотят избавиться от никчемных фриков, ничего удивительного, какого хуя подкармливать отребье.
Шум у входа. Беглец ползет за ящик с рассадой. Это, предположим, домик садовника. Верно: лопаты, грабли, жухлая трава прилипла к уставшей тяпке.
- Итак, евреи.
Бодрый голос, серебряная пряжка, тонкое кольцо на безымянном пальце - мышь, пожирающая гадюку.
- Понимаете, профессор, в Вевельсберге опасаются, не проломим ли мы скорлупу.
- Баррон, кажется, благосклонен.
Прошли, голоса утихли.
- Можешь называть меня Hynek.
За его спиной стоит мальчик лет десяти, смотрит с улыбкой. Такой же уродец. Выживший бросается к нему, магнетизм.
Hynek расстегивает рубашку: одной руки нет, вместо нее - странная закорючка, будто бы поросячий хвостик, только в девяносто три раза толще. Такие бывают у веселых горошин. Мутанты, они любят друг друга, они пьют липовый отвар, они плачут, они боятся. Отец мальчика - садовник. Приходит, сокрушается, говорит о возмездии. Майка в полоску, простые руки.
Но вот же оно. Исполинский бомбардировщик берет курс на северо-восток. Грязь выплескивается из жерла, бордовые потоки. Залить всё, возвести стерильные города, фильтровать воду, очистить воздух. Для посвященных его цвет - синий и золотой. Смотреть на лицо лэма, как на священный экран, искать трещинку в яйце, тайный рычаг, скрытый от шпионов. Сходили на выставку, обнюхали каждый узелок, ничего не узнали. Success is thy proof. Семь опасных лучей тянутся в Чикаго, шрамы под левым глазом, укус черной змеи, притаившейся на южно-мичиганском проспекте. Quimbanda, sodomitic sorcerer, барабан из шкуры ариеса, насечки на предплечьях, белые глаза, ненасытные мускулы. Внедряйся! Скорлупа трещит, пылает магма. В день последнего солнцестояния собрались в Экстернштайне: "Что делать с симовым коленом?" Предложение Г. - мадагаскар. Луч вспыхивает в дыре, потом еще один, друг за другом все семь - благословение.
Откашлялся, глотнул кофе. Никаких следов укола.
А там, за рамой пришпилена незаметная бумажонка. Тайнопись, но расшифровать легко: "На хуй никому не нужен. Сдохнешь, как пес. Ле-Олам. Аминь".

43.

Позывные элементарного короля. На что способны матросы? Ослепить, разорвать барабанные перепонки, отбить обоняние, покрыть кожу змеиной коркой. Три уровня защиты, не преодолеть. Засохшая сперма на военно-полевом атласе, желтые разводы. Родился младенец со стручком перца во рту (перед зачатием бесновались в суринамском ресторане).
Это другое сознание, ты понимаешь, другое. Им в жопу запихивают кегли, видел? Кегли? Ну да, и такие кожаные пробки тоже. Там хуй знает что творится, какая-то белиберда.
No new messages on server - надпись, которую так боялся Джефф Страттон, наблюдатель, распиленный на три куска зондеркомандой, тело, истекающее целомудренным соком в полицейском морге. LAPD, этот стол еще помнит щебет Элизабет Шорт. Пересекаются поля, плывет еврейский остров, оставляя дымящиеся трещины в океане. Мост поднят, янтарная оса не может расколоть незримую преграду, бьется тщетно. Кости следопытов на безжизненном склоне. Здесь плясал Quimbanda, задирая похотливые ноги.
Что мы умеем? Ничего не умеем.
Взвизгнул в подушку, грядет ампутация, пьяный корчмарь наступил на нежную лапку. Встреча с Bon-Pa на неведомом меридиане, божество откликается на хамскую музыку, недоумевает, протестует, топчет передатчик. Он умер, переехал, там никого нет. Пустая квартира на южно-мичиганском проспекте, пыльная кожа черной змейки, пестрая лента. Вменяемый - невменяемый, вот о чем они говорили.
Выйти из комнаты благоразумия, не возвращаться никогда. Хуевый акцент, гноящиеся глаза, вывихнутый позвоночник. Мельтешение с тыльной стороны зрачка, падают ресницы. Всё не так, неправильный угол наклона. Из окопов рвется пламя.
- Можешь называть меня Hynek.
Несчастье. Жалом янтарной осы впилось в сиротскую кожу. "Умру на мешке с бериллами". Щуп, наперсток, влажная пустота в ладони. Зачатие провалилось. Ногти, срезанные до тревожного мяса. Палец, отпиленный в сан-хосе (пришей, доктор, пришей!), рифмуется с разделенным торсом. "Уже начинала полнеть".
Огни Вевельсберга. Хихикал, забравшись под одеяло. Только одна рука.
- Засекли Грифа.
Старик окружен, валятся книги, колбы. Прядь волос в кулаке бойца (жертву кормили отравой, вроде бы ожесточенный племянник). Теллурий, кислород. Тигель д-ра, пламя подбирается к стволу грушевого дерева, испуганно отступает. Здесь другие поля, ЭИ.
Истребление свидетелей. Строительство ХНД завершено, Жан Донет скалит зубы, три кружка на теменной кости. Письмо "из другого времени", дрожит экран, насморк, слезы. Он был такой маленький, как собачка, и я сказала: "мальчик, не умирай", но он все равно умер, и его запихнули в мешок, утащили куда-то (архив трибунала). Бернар ле К., фаланга безымянного пальца расплющена, вывернут сустав. Безопасные свидетели.
Сломали шею, перерезали жилы. Утопили в ручье. "Distant creek". Напалм заливает сугробы, сметает всё. Пар и перья. Испепеленные березы. Думал - буквы, а это пули. Проникают в запретный вензель, до мягкой сердцевины. Смiрть. Повисла февральским пряником на хищной ветке. "Про вечную ласку".
Здесь кипит работа.
Слякоть, конец зимы. Зашли в луна-парк, выпили пива. Центральные врата помечены: Ibah. Твое имя похоже на французское, знаешь такую газету: либерасьон? Где он теперь, где задирает похотливые ноги, кому царапает ухо? Свидание в Брэ, изношенная пленка, скачет пшеница. Пальцы растлителя, шрам на мизинце, безымянного не хватает, средний - две фаланги. Давно, в центральной америке, сенокосилка.

44.

Обслуживал спесивую знать, обслуживал круппа. Хотите уничтожить эти элементы?
- Именно. Стереть их на хуй.
6:17, похищенная минута. Трогал приглашение на банкет, вспотели ладони. Это болезнь. Она обволакивает кости, вспарывает печень, выдавливает глаза. Она разминает жертву у стены перлашеза, она говорит: хватит, довольно, уходи. Неотвеченные письма, невозвращенные звонки, разорванные квитанции. Те, кто его знал. "Тихий обиспо, праздник труда", dios de las muertas. "В провинциальной тюремной газете". Там, где начальником бригады сам Ibah. 7:22, опасность. Надо спешить, смятая страница с гексаграммой, карта "Победа", волокно, мышцы. Орел вспыхивает на погонах, расправляет барабаны. Шар заползает в имперскую лузу. Я - раб, гамадрил, машинка, растоптанная душа, я подливаю отраву в парное молоко, испражняюсь на княжескую солому, поджигаю амбары, сминаю злаки. Я потрошу ваших сыновей. Я подписал контракт отрубленным пальцем младенца. Я сгорел, как клочок ситца.
- Ты посмотри, сколько у него там спермы! Канистры! Взгляни, хорст!
Теплый вечер в баварских альпах. Выборы канцлера завершились благополучно. Подумать только: все эти стрелки направлены в ничто, дешевую точку, в январский день, когда была зарезана Элизабет Шорт, недопизда, убита и распилена на два зловонных куска. Вот ее портрет. Вы замечаете что-то? Тайные знаки? Три точки, образующие пирамиду? А? А? А?
По ошибке зашли в отель. Предположим, путники. Притомились по дороге в Лион. "Какой-нибудь сытной снеди". Здесь сломаны звуки, не та частота, оживили моторчик. Двенадцать лет стоял без дела, и вот взвизгнул, задрожал. Помехи сначала в левом углу экрана (рябь, точки), потом полосы, словно колесики затянули пленку, и вот ни хуя не видно.
Он говорил: ты хочешь так? Действительно хочешь? Ну, двинемся к раковине. Tormented mind.
Тихий фосфорный голос. Три исследователя, один - горбун. Предложили мальчику анкету. Самый главный вопрос - девяносто третий. "Испытывали ли вы когда-нибудь тягу к...". Все остальное - для отвода глаз. Наводчица, сука, разломать жидовскую гадину пополам.
"Ты знаешь, меня тоже вызывали...". Гендерные исследователи. Сидят в обнимку с дыбой, пощелкивают кнутом. "А Иштар печатали?.. А Бафомета печатали?.." - спустил проходимца с лестницы, довольный пошел в сортир, подрочил, глядя на французский плакат, на последнем вздохе ткнулся лбом в диковинный кафель. "Jour de lenteur", скособоченные пузыри на пляже. Днем - скверный сон о сан-хосе, отрубленных пальцах. Будто бы в концлагере. 8:17, похищенное время. Прелати! Прелати!
Работник уже действовал в саду, мастерил что-то, двигал рейки, тесемки. Всадил лопату в землю, перевернул муравьев. Летом - еще куда ни шло, но сейчас, в декабре, ни за что, ни за что. Никуда не поеду.
Взвизгнул ветром в гаитянской дудке. Благосклонные песни лоа. Там, на берегу дювалье, в недостроенном сан-суси Анри-Кристофа. Клочки ткани, борьба с канцлером за пеструю шайбу. Школьники, точно сигнальные флажки. Виден каждый завиток. Око и зоб, спуск в мелководье малькута. На ночь к тщедушному запястью привязывали колокольчик.
Гроза перестала. Собеседники в третий раз обходят водоем. Цыганская шарманка, в свинарнике орудуют бесы.
- Гиблое дело.
- Сажа, ее не так-то просто отмыть.
- Подобные отметины я видел у мальчишек-трубочистов.
- Такова смiрть и ее волдыри.

45.

Да, французские корни. Предположим, там тлеет страсть. Легкая влюбленность, переплетение рук, похотливые искры. Ты ведь знаешь, как у меня дымится. Будто на пасеке.
Источники животной силы: изловил лягушку, посадил в тумбу, кадил перечным ладаном, потом распял и съел. Ложа зеленого дракона. "Вот тебе за мою порушенную юность, вот тебе за то, что не давали ебаться". (А все-таки удалось встретить кембриджского гермафродита, потянуть ему кишку!). В двадцать лет все проще, потом кости темнеют, глаза наливаются сиропом, мельтешат прутья.
Ошибка сетчатки: думал - стучатся посланцы нового эона, а это гренландский ветер; пугает птиц, вырывает зерна из недружелюбного грунта, дурачит китобоев. Суходрочка на сейнере: сигналы из Берлина не поступают, сигналы Вевельсберга угасли, Зеботтендорф молчит, элементарный король в броне. Топчемся вокруг да около. А ведь терпение не бесконечно. Глянь: льдина, а вон еще одна.
Но это только увертюра. Согнали жидов на вокзал, выдали повестки. Распечатать при пересечении границы. Где же таможня? Поганый северный лес, канавы с мерзлой жижей, застрявшая в омуте береза. Должны были миновать ульм, а ничего нет - ошибка пейзажа. Вот что ты наделал, Маринус.
- Я хотел, как лучше, Ю-ю.
Гриф пишет: "Девяносто три! Мы в бункере. Нет света, но наперсток со мной. Послушайте, Маркопулос, я поймал вашу ошибку. Вы хотели прыгнуть с утеса, это похвально, нет слов. Но вот симулякр: "другие ипостаси... проклятое место... отблеск на секире... новая физика... гипнотерапия... ловцы снов... мягкая флейта... замшевые сапоги... сперма на локтевом суставе... разодранная кожа, вспоротые мышцы..." Я тоже щупал ребра Бернара ле Камю, тоже чувствовал магнетизм, поверьте. Доводилось в каморке железной окровавленный грызть шоколад, I maybe bloody, but I am unbowed, керосиновая купина и прочие капканы, в которые мы попадали под началом Бальдура фон Шираха. Помните шестнадцатый год? Но далее вы пишете: "возможно, это связано с инструкцией LL: "положите печать истины на алтарь". Разве вы не знаете, что Доктор не верил в силу заклятий? Это была простая уловка, чтобы отвлечь Работника. Помните "Распятие жабы": "All my life long thou hast plagued me and affronted me. In thy name I have been tortured in my boyhood; all delights have been forbidden unto me; all that I had has been taken from me, and that which is owed to me thay pay not - in thy name"? И дальше неизбежное: распять квакушку, разрезать и слопать, давясь, во славу юпитера. Нет никакой печати истины, только лягушачьи лапки томятся в белом вине, тонкие косточки, хлипкая плоть".
Мне - девятнадцать лет, моя планета - уран. Мы выпили с этим типом, херцбрудером, зашли в ванну и я говорю: тебе нравится мой хуй нравится мой хуй сука повторяй: какой у тебя красивый молодой хуй о ужас ужас и эта страшная родинка на церковном бедре и этот челентано и черный телефон с разбитой трубкой блядь какой ужас сползли в подземелье полное диоксина не вздохнуть не пернуть ну так соси соси сука раз он тебе так нравится". Для кого писал? Для панков. Для white trash. Вот что они способны делать: unclogging the toilet or getting rid of a dead toad in the chest... disgusting... I was a stud, but I was also a draft animal моя планета уран и это многое меняет (на самом деле меняет всё).
Liber lotus liber loa партизаны скрылись в колодце на южно-мичиганском проспекте под руководством гвидо фон листа. Разбить их на четыре группы и читать на мотив "заяц в доме любви":
Oro Ibad aozp
mph arsl gaiol
oeap teaa pdoce
mor dial hctga
- Наслаждайтесь!
- Я хотел бы забыть об этом, как о гангрене.
Забыть о "стране".

46.

Познакомились в вагоне электрички. В тамбуре, если быть точным. Вылезли покурить. Темный запах мальчишеской спермы. Школьники дрочили в двадцать первом году - отсчет, как у нас принято, с полуночи 30-го апреля. Ночь костров и бесплатного сидра. Встал с постели, гвалт за окном, не уснуть. Выделения постыдных желез, скрипят насосы.
Там у меня какая-то дрянь. Looks like sarcoma.
Восьмиклассники обкончали стенку, сизые потеки на экономной краске. Холст, масло, плевки тайных машинок. Счастье, расфасованное в пять невзрачных таблеток, главное - раньше времени не проблеваться. Запить штрохом, последний поклон дунаю, где мы ловили масонских щук. Какой-то "Сентпёльтен", в семь вечера все закрыто, кроме привокзального бистро, где тощий панк глотает девяносто три таблетки. Натюрморт с отбросами общества, ржавые банки, смятая tageszeitung - алый прямоугольник лого. "Фатальные черепные травмы". Притворился поклонником, подошел к сцене, в кармане - склянка с соляной кислотой. Это твоя последняя ария, сука. Расползшиеся глаза, синдром Элизабет Шорт. Так будет с каждым. Записка из зала, оставшаяся без ответа, апрельские ручьи возмездия.
- Ваш ход, Прелати.
Слабость, сон артерий, "вас могут арестовать". Облупленный вальтер в картонке с засыхающими бриошами, принесен стертым рассыльным, оставлен на пороге под крик петуха. Весть с сириуса-б, депеша ненужному агенту, самоаннигиляция, второй вагон слева. Здесь, под шелест элементалей, вызванных порочными жрецами, поставлена точка: no new m. Слизь на поручне. Соль детских семян. Там, где они поселились, где они жили счастливо, теребили друг другу яйца. "Увольнение из А-е". Oeap teaa pdoce это работает это работает "как часы".
Обходил всё, связанное с местом старта, с запятой, тынским колодцем, где еще петляют веревки. Привязали к кровати, шрамы на лодыжках, запястьях, бедрах - хуячили плеткой всю ночь, ох, братец, это было, доложу я тебе, это было.
Прелати морщится. Ирод не любил все эти антрепризы. Незачем кривляться. Единственное, что он позволял иногда: спрашивать, чья голова лучше. Мы всегда выбирали Жана Донета - блондин, редкость в наших краях. Sol invictus уходит вспять, застревает на пару минут в Экстернштайне - булькнуть шутливым пузырьком в ритуальной чаше, добавить крови влюбленным губам, подлить сперму в патроны. "Помнишь тот момент, когда он с торчащим хуем рапортовал Баррону: готов повиноваться?"
"Как не помнить". Магистр отвечает: "An'el Haqq: Я - истина!".
Seven Bonds of Brotherhood с косами и мотыгами идут на поиски сыновей, плебейская рать. Несутся по пустошам, теребят вереск, обнюхивают кроличьи норки. Нет ничего, мертвые губы запечатаны в "Отеле де ля Сюз", мальчики дали клятву, д-р закрывает дверь, ничего не слышать, Работник записывает распоряжения посланцев, Элизабет Шорт мерзнет в морге LAPD, блестит серебряная книга, приготовленная для ночного сеанса.
Там будут самые главные слова.
Про мешки под глазами, неудачи с диетой, песок и слюду. Про неприметные услады столоверчения, про продажных школьников (вторник после бейсбола), про забытые звонки, про дыбу в подвале. Про тень мистера уилсона, плутающую на задворках прожорливой куницей. Зуб-напильник, отвращение и восторг. Упала с буквы L на ложе из кактусов, трещины гламура. Это зона высокого напряжения, ничего удивительного. "Тот же, кто пренебрегает подобным, может быть наказан болезненными судорогами".
И другие предостережения тайных вождей.

47.

Один раз случайно столкнулись на мосту Александра Третьего. Удивление, поклоны. Жил неподалеку, пока не постучались жандармы, не вытолкали в шею. Обвиняется в менструальном шпионаже. Сообщение крайстчерч пост, падкой на скандалы. "Парламентский корреспондент известий", силлабо-тонический пример, вышли из лектория с самым красивым студентом, выпили водки, запихнули друг другу. Уж не заслан ли, не подсажен ли злодеями в хлипкое гнездо? Но хорош, хорош, точеные губы, словно потрудился лакированный фредерикс. Щуп и наперсток.
Думал о самом главном, но поскользнулся, наебнулся виском о буржуазный столбик. Легкие пузырьки ша-ци.
Маркопулос отвечает: "Нет, не ошибся. Когда работаешь с такими силами, как Стража, неизбежны переборы. Нужно не просто дышать ртом, тут еще приходится втягивать до потайных пазух. "Если хотите выбрать ружье, - наставлял нас Гвидо фон Лист, - закрывайте глаза и тяните из пирамиды на ощупь. Эльфы, живущие между ваших пальцев, подскажут верный путь". Однажды, помню, он показал нам отблеск серебряной книги. Какое-то скрюченное зеркало, уже не помню деталей, кажется, лежало в комоде жертвенной жабы. Всего одну ночь, конечно".
Присосались к капиллярам. Моргнули, а на экране уже ничего, пустота, сбой системы, стержень расцеплен.
- Что они кричали?
- "We can feel! We can feel!" Детки в клетке. Как обычно.
Фасад ХНД, имитация фрески. Никакой охраны, никаких "признаков жизни", статую Нового Ирода полирует песок, здесь его до хуя, барханы. "Вам это не сойдет с рук, профессор Зеботтендорф, весь этот магний". Прижгли ступни калеке, пошевелили сетчатку. Где моя белая кнопка, где провод? - прыгал по дюнам, визжал: верните, раскрутите назад, хочу начать все сначала. От нулевой отметки, от рубанка, от винта.
- Это твое право, Маринус.
Твоя ладонь. Твоя известь в глазах. Твой еврейский керосин. Твой разрубленный позвонок.
"One thing I'm not good at is strictness, и это заботит меня, парни", - отвечает Гриф, быстро, чтобы не засекли. Две минуты, эхолот вылавливает обидчика. Беспомощный визг сирены. Опять наебка.
Засел в бункере, в марьяже сочащихся труб и влажных картонок. Откуда-то взялось электричество. Словно F. на закате карьеры. Три книги: Liber 418, свиток ЭЗ, карманный велиар. Пустельга и ее хамское гнездо. "Что это? Руки?" Да, отрубленная кисть с часами, валяется в искусственном болоте, демонстрирует постоянство памяти обломкам фюзеляжа, останкам авиажертвы. Самый подходящий день для церемонии - beltane, а ночь - с 18 на 19 число каждого месяца или с 28 на 29. Корни сладкой науки. Лучший месяц - в названии которого есть эр. Лучший год - нечетный. 1947, январь, декабрь. Кислые стебли эволюции.
"Живи как ноль", говорит Баррон. Сейчас: спустись на кухню, возьми рамбутановый компот, крекеры, раствори таблетку, включи музыку, можешь выкурить сигарету, потом иди в ванну, плесни эвкалиптовой пены, читай таблоид до двух часов, постриги ногти, потом подрочи, ложись спать, встанешь в шесть тридцать, посмотри новости, позвони на южно-мичиганский проспект, узнай, как дела, как прошла церемония, не горят ли картины, есть ли свежие валеты. Потом можешь принять таблетки и спать до двух ночи. В два тридцать снова вставай, жди сообщений, держи наготове щуп и наперсток. Вот сумма технологий. Esiasch.
Сжалились, отвели двести пятьдесят метров в пожизненное владение, перстень с поддельным сапфиром, чековую книжку. Молотом в лоб, циркулем в висок, угольником в глупую шею. Разнарядка возмездия.
Смятые, никудышные щеки, к восьми вечера уже зарастают хуевой щетиной. Никаких известий.

48.

На задворках сна Azt ждет за бронзовой дверью. Боялся пожара, боялся меланом, боялся подцепить вирус, боялся перейти таиландский проспект. Маленький, как птенец ястреба. Движение машин с ложной стороны, беспощадные моторы, пазухи, свечи. За хлипкой роговицей растет ХНД, костлявые стены, непотребный шпиль, косой купол. Desire, disconnection, кролик бежит вспять по вспухающей стерне, лапки сбивают сметану. За ночь, проведенную в ящике злодея, приготовлен жирный соус. Personal toad. Не нашел времени ответить, сука. Conspiracy, ее поводки и присоски. Тайные послания, пересекающие злой океан, порождающие электрические бури, поднимающие иглы чудищ, рвущие постромки, выламывающие спицы, крошащие шоколадные яйца кораблей. Катастрофические последствия наших поебок, Маринус.
Подхватил губами кленовый лист, побежал, дурачась по полю: попробуй, разожми зубы. Словно раненый сенбернар. Его ушлые ноги.
Так из цветочной рассады, из шевелящих землю жучков и муравьев вырастает холодным цикламеном окончательное решение еврейского вопроса, "пососать тебе пальцы? плюнуть тебе в рот, облизать ноги?". Да, ноги, ноги. Первое слово книги Велиара, вкус проколотой губы. Приготовиться ко взлому алтаря: девять, семь, три, "...отец сломал печать простую". Богатый клиент, поставщик элементарного короля, очки в золотой оправе, разъясняет: "В преступлении сознались сорок семь мужчин и две женщины".
Рысь, выпивающая дыхание изо рта спящего младенца, мистер уилсон, пилящий недопизду пополам, новый ирод, обдрочивший кишки крестьянского сына. Мы здесь, мы раскачиваем бронзовую дверь. Там ждет тебя хранитель, ему не терпится, он раздражен. Еще немного, улетит, не дождавшись. Таков марокканский трюк. Ты будто бы смотришь на витрину, а вовсе не на бритоголового парня, но он все равно замечает твой взгляд, на полтора миллиметра, на сорок микрон, четыре миллисекунды высовывает злой язык (случай на прагерштрассе). Свидание в баре Bornless Rite через полчаса.
Напали возле трокадеро: "Ну что, сука?", проломили череп. Веселые осколки костей.
- Я всегда был таким.
Хуй, который разлюбила сперма.
- Не дышит. Идем?
Шаловливый филерский свист. Дыхание возле окоченевшего уха, теплый язык сержанта внутренних войск. По всем меридианам. Читали "ювенилию", читали "безымянный роман", читали пародии на суинберна. Лежали во фланелевом соседстве, бок о бок, запустив друг другу в трусы шутливые пальцы, разминая костный мозг. В таком волшебном единении душ, в божественной DT, в ее весеннем буйстве. Рак кожи - страшный, как утюг кавказского палача. Новые метастазы, надо спешить.
Дисбаланс солей, анемия, обезвоживание, исход кальция. None but the dead deserve the fair. Dead butt. His dead butt, в которую пробралась ошалевшая от счастья змейка. Serpent-destroyer в итальянских брюках. Вышли на пляж, волны, ветер, пластиковой вилкой пырнули в щеку, остался пороховой шрам: три фиолетовые точки, матросская метка.

49.

Обычное обозначение радиоактивности. Знак Bon-Pa, его изотермы. К вечеру - тепловой удар, в затылке бьет колокольчик, словно в грязной славянской кукле. Ibah, головоломка, ее лишние, облепленные мокрым песком детали. Первородная глина. Эльф закутался в брюшную перегородку, прыгал, как заяц. Два пальца вверх, потом к запястью, к горлу.
- Рад видеть вас, синьор фон Зеботтендорф! Крутились в хаммаме?
Да, пар и смутные тела желаний. Мое любимое время - половина одиннадцатого утра. Они уже глотнули вереска, зачерпнули горсть пряных бобов, теперь готовы на все. Встреча "между кадок". Теплые, как щенки в тюремном лукошке. Кожа турка в мелких укусах. Белый порошок зашит в шелковой подкладке.
- Куда отправим черепа?
- Забросьте в Hypogeum.
Там, где слышны только мужские голоса. Музыка лоа, колеблющая священные столбы. Известняк, гранит, желтый форт стережет пустое море.
"Детский ульпан". Смерть тебе, ты плохо вытер жопу.
- Ни одному отцу не понравится, что его сын так извивается в чужих руках.
- Не знаю, мне чужды радости отцовства. В битве под Брэ лошадь ударила меня копытом в пах.
Жизнерадостные поклоны. Гвардейцы пришли повертеться в парке, покусать мальчишек. Штаны на лямках, сизый позор фимоза. Здесь рады любому, мальтийский клуб. В пиано-баре наглый смех М-Широкие-Плечи. (Угомонись, сука, здесь тебе не коннектикут).
Но ничего не сказал, втянул голову в плечи, офицерский воротник в красных нашлепках.
Такие люди не ждут. Печень, автомат, неправильно закинул ногу. Всё ясно, прозрение посетителей, шепот богатых блондинов. Посмотри, как он держит сигарету. Ты только посмотри, хорст.
Всегда боялся произнести три слова "orange juice please" из горла вырывался позорный вой посмешище "what can I do for you sir?" позор гр крх "black wine" в разбитом самолете дыры циклон-б плутаем в загадках фюзеляжа направление - таматав, блядство на побережье.
Или происшествие в шахматном магазине, где школьники похитили ладью.
- Слышал? Они говорят "спустили".
Враги повсюду. Посмотрел, ухмыльнулся, мог бы и ебнуть (случай на п-штрассе). В июле проникновение в глубокую палестину.
Пизда, рассеченная ураганом. Тяжкая, словно африканская свинина, грудь. Инициация новоприбывших. Ваши документы, ваши лодыжки, ваши резинки и кляпы. Ваш "пакет приобретений". Зловонные олим.
- Помилуйте, магистр.
Год рождения. Глубина отверстий. Цвет языка. Микробы, дремлющие в носоглотке. Свистопляска на южно-мичиганском проспекте. Пальцы, мои пальцы. А это уже смiрть, ее тощие позывные, ее пиццикато. Ее слабый, замазанный ветром голос. Стертый щебетанием сорных трав. Зажатый журчанием воды в пробоине ("происшествие с вахтенным матросом"), смытый хрустом пули, испоганенный цокотом языка.
"Что-то забулькало". А ведь вывод ясен, как лепесток черного георгина. Проходите, мистер уилсон, присаживайтесь. "Он в темноте гризетку миновал". Доктор-б: избавление от судорог, фасоли в рыдающих венах, катаракты в запретных глазах богов нового эона. Канюли и пипетки, хлороформ, батистовые бандажи. Мог бы быть поаккуратней. "Я невнимательно читаю". Произнесите по буквам. Д-о-л-л-а-р. Довольный смех ассистента. Рискнул обратиться к удачливому коллеге, вспомоществование Вевельсберга, лучшая чеканка. Вот ваш конвертец.
Убийство и расчленение пожилого всезнайки, вытащили заспиртованного младенца из колбы, забили в ученую глотку. Достали из утробы самодельный наперсток. "Как настоящий, вот блядина". Даже холодный факел на дне.
Баррон! Ты дергаешь черный поводок, колешь нас незримыми иглами, поливаешь сердечным воском. Ты снимаешь стружку, будоражишь мясо, выдергиваешь стулья. Ты вздымаешь вихри в зеркалах, режешь сухожилия коням, рвешь барабанные перепонки, поджигаешь амбары, выпиваешь дыхание спящих детей, взрываешь их колыбели. Ты меняешь стихии, растворяешь воздух огнем, засыпаешь песком каверны, вынуждаешь лимфу струиться вспять, а рвоту гаснуть в желудке.
- Но это же... это же пузырь с грязью.
- Проткнуть.

50.

Liber Loa. Теплая борьба элементалей за правое дело. Кишечник, распоротый проворным Прелати, стружки, шурупы, заусенцы.
Quack und Quuck, die muntern Kerle,
Wuhteln eifrig mit dem Bein.
Doch sie fanden keine Perle:
Was sie fanden, war nur Stein.
Рык локи, распухшая от гнева рука. Засмеялся, пощекотал перстнем шею: "Но будь искусным пчеловодом!".
- Сорок семь добровольцев, надо же. Скальпель, пила, дрель. Добрались до самой сердцевины. Когда же ты сдохнешь, макаронник?
Так легко сбить градус, взболтать колбу, чавкнуть в сердечной сумке. Блеванул на диплимузин, пришел домой счастливый: я принят в ложу кипящей глины, меня щекотал магистр. Керосин юности. Первый градус, но впереди - карьера. Вивр са ви, потаскуха за стеклом, злокачественная пепельница, хруст кофейного автомата, роман стивенсона, сладкоголосая птица. Так мы развлекались в 20 a.s.
"Химическая свадьба, перемены". Доктор-б у подъезда, его драгоценный несессер. Легкое пробуждение: четверг, два часа дня, сад охвачен морозом, нежный огонь в деснах, пробрались отважные муравьи. "Другая жизнь". У порога - журнал в алом пакете, охуительные глаза. Кто ебет таких? Какие-нибудь жидовские карлики из голливуда, "все позволено".
Глоток пастиса, салат, моцарелла, пунцовые помидоры. Твои лопатки, Маринус. Это жестоко, Ю-ю. Приглашение в Бергхоф, принес улыбчивый рында, каскетка, гольфы. "Не волнуйся, это партия в пикет, час не настал". Книга Велиара под влажной подушкой. Ледяные салфетки, ворон на бюсте паллады. Южно-мичиганский проспект молчит, в сгоревших комнатах плетутся сети. "Козни арахны". Мальчики послушно заполняют серебряную книгу, 48 страниц, алые каракули. 15 января, бокал за упокой души искромсанной стервы. Облатка света. Робкие судороги напоследок.
Спалили белую кнопку. Скудные новости из узилища, где томится в славянских оковах пленник. Ein Kind wird geschlagen. Желтая свеча, ломтик фальшивого мяса на блюдце. Ответы на все вопросы. Кто убил? Чья голова? Сколько отверстий? Azt! Чело застилает солнце; золотую колесницу, надрываясь, тянут влюбленные звери. Рога власти, шар чистоты. Помехи в скрипте, не разберешь ничего, стекло забрызгано грязью, джип скачет по непотребной сахаре. Военный аэродром, последняя попытка. Плеснули известью в голландские глаза.
- Ты предал меня, Ю-ю.
Ключи (утверждает Маркопулос) использовались совсем для другого. Это как те спицы, которыми самодовольные отцы ковырялись в сыновних кишках. Помните опрометчивого Анри-Кристофа?
- Потомки дагомейских рабов, что вы хотите. Мы видели, как они впадают в транс в Брюсселе.
19:40. Проснулся в хлеву, вилы, лопаты. Сладкий ток живодерни. Секретный циркуляр в навозной жиже. Персональная копия, на пятой странице оливковой тушью выведено "Khonsu". Расстегнул внизу: Малькут! Твое здоровье, элементарный король! Мы опять копошимся! За твою землянику, за пудру и коренья, за древо эфиров, за смiрть, за рабочие губы, за крест тау, за esiasch, за детские зрачки, за священную голову лэма, за туле, за Ablehnung! We can feel! We can feel!
Спели напоследок my monkey. Гавайские трели.
J'ai pas sommeil.
Существует ли код, способный утихомирить матросов? (Проверить в красном словаре).

51.

Вечером - волнение на Лисистрате. Утром - похмелье, vertigo, магнезия в розентале. Будь трудолюбив и терпелив, как Гномы. Изгадили погост, растоптали куртины. Месть А-е, чета агентов утюжит явки. Кураре в наперстке, в отеле хлестко расписались: Shedona~Babalon. Вязкая зависть Дж. А. Уилсона, убийцы. Его тень в саду пыток. Выплеснули все, что можно. Мегалитры грязной воды.
"Кто остался, парни? - спрашивает Маркопулос. Обитает в прекрасном далеке, неистребленный монсеррат пощажен вулканом, но федэкс пока не доходит. Обувная лавка, аптека, карликовый ипподром, стоянка полудохлых су-24, наплывы лавы. Три месяца назад электрика убило током, с тех пор мешают только флоридские байкеры в блестящих сбруях, дети ебливого провинстауна. - Кто остался, парни?"
Стержень расцеплен. "Надо определить сроки". 1934-1947, книги нашлись под краковской грушей. "Все понятно". В пепельнице смердит записка, пламя выпрыгивает на журнальный лак. "Отец сломал печать простую". Бет Ш. в черном платье сердится на патефон. Смеясь, плеснула абрикосовым ликером, сука, кто теперь будет платить. Ваш узи, сеньор Зеботтендорф. 30-е ноября, ипсиссимус на смертном ложе, слабый карандашный рисунок, осторожный росчерк леди F.H.
- Он принес мне несчастье.
- Нет, это испытание. Он водит твоей рукой. Он благосклонен.
Озноб изобилия, позволено всё. Голова Azt застилает солнце, звери тянут колесницу. Дал отсосать идиоту (ох а можно по-другому no time shit business I must be there soon hynek), опасная резь в канале, "не осталось живого места". Причина смерти - tumor, "в пятницу принесу тебе кислоту", свидетельство о гибели героя, толкавшего на сцену безголовых куриц. Не стоило лезть на столб. Жертва электричества, диверсии, лунной болезни. Непотребный акцент.
Ласмихинрюе. То, что мы шепчем, когда. Наказан бесплодием. Гостил у мускулистых блядей: плети, кольца, butt plugs. Кельнская вода кусает ночные раны. Щуп и наперсток.
- Я встретил Жана Донета, кровь сочилась из ран.
(Неудачная командировка в Данциг). "They broke all the rules". На обложке - лицо, искромсанное ланцетом уилсона, фамильные черты. Зеваки столпились, наблюдают за ангельским поцелуем. Жан и Жиль. Ирод вертит сладкую голову, лимфа на мураве. Вам отказано в кредите (еще до того, как решился сменить ковер на паркет, задраить страшные люки). Звонок из Вевельсберга, ноктюрн в далеких проводах. Агенты из отдела ЭИ, вертятся катушки. Вроде бы во всем совпадали, но потом разногласия разъели альянс, "как заяц". Не звонил, не писал, не приходил. "Всё доложили".
В паутине сомнений.
Хорошие люди.
Их хуи. Их звуки.
Извержение пощадило только рыжего карла, томившегося в камере смертников - паскудник загрыз теплого братца.

52.

Шабаш в Отеле де ля Сюз. 18:47. Оракул предвещает дорогу. Тревожные нити тянутся в Тунис, Бремен, Boca do Inferno. Выплеснуть яд, забраться под одеяло, уснуть, проснуться под перескок ворон в холодном саду. Мой бестиарий, четыре пса колотят деревянными молотками по мешку живодера. Liber loa на подушке, партизанская зима. "Ему не хватало селена, продается в таблетках". Почтовый ящик пуст.
- Ни один разумный человек туда не поедет.
- Хулиганы сломали бедро.
- На обратном пути заглянули в свинарник.
- Coup de grace.
В песках зреет ХНД. Никакой живности, звенящее поле охраняет остров от вторжений.
- Какой на хуй остров?
(Нет острова). Обнаружил нарыв в горле. Встал перед зеркалом раззявил рот еб твою мать что теперь делать это сифон если не хуже отравление спорыньей корчи мясоедов грибковое заражение парша герпес гениталий мог вылить бутылку минеральной воды в пустую глазницу высунуть язык из дыры в подбородке развлекал сучат на провинциальных ярмарках стояли выпятив зенки кишки пропеллеры.
Только череп. А куда делось все остальное?
- Швыряли в термитник.
"Отрубленный бог" (сангина, деталь). Выставка в байонне, пошел от нечего делать, матер долороза что они вытворяют. Нет вариантов.
Новости от горцев. Убит еще один, прятавшийся в подземном кувшине. Рука трясется, шприц добродушно ерзает в кармане. Les mots, закладка на девяносто третьей странице, ураган, автоматчик тормошит киоски. Вишневый ликер с патриаршей медалью. Серое на золотом.
Брошюры: "Смотри у меня" и "Головы Отеля де ля Сюз". Вышел из лавки, данхилллайтс перфаворе, но ничего не оказалось, все вымели тонтон-макуты. Железный вкус на языке. Curfew, дребезжит опасный джип.
- Помнишь того негритенка, что стоял у кондитерской, клянчил: "бонбон мсье бонбон"?
Ничего не осталось. Тропический ливень. They broke all the rules. Хы-нек. Звонок в прискорбный французский клуб. Есть ли белые кнопки? Может, у вас еще не свинтили? Шестнадцать тысяч франков, все мое состояние.
Рассмеялись, щелчок, тусклые гудки. Пальцы, мои пальцы. Еще шевелятся, живут своей жизнью, вивр са ви. Но ничего не помогло, уплыл в долины айяхуаски, прыгал по песку, тормошил кактусы, как дитя, "как заяц".
Суеверия, пойманные и растоптанные.

53.

Свидание в Брэ. Напечатано в февральском номере, тусклый набор, перевернутые снимки, зеленый цвет выползает из-под красного, подпись: "We can feel", другая - "Маринус ван дер Люббе". Это замысел, провокация, они начали подкоп, двоится лэм, ебаный кошмар. Звонок в страну заносов, где выворачивают селезенку, бьют по черепу деревянной колотушкой, вкалывают вирус под ноготь большого пальца.
Такова версия ястреба: "Карма испорчена зимней поездкой на Липари (колеса буксуют, автострада изгибается тигриным когтем, дождь смывает следы). Место ссылки великого магистра, его домик с фальшивым балконом, зелеными ставнями, блестящей водосточной трубой. Справа - некрополь, ржавая решетка, мох на плитах. Просто сиди в центре круга, повторяя Ключ. Научились теребить дерево, нагибать ветку "смiрть", кусать младенцев, отыскали подземный ход в Экстернштайн. Первым ключом повелевает Iad Balt, лови. Что думал об этом д-р?". Ответ из красного словаря: "Yet there is no evidence that D-r ever used Calls or prevented erection during discipline. All he ever had to do was set up the skull (and theoretically the entire temple structure with Probe and Thimble). He never used Calls to contact any sailor that we see him speaking to. The Calls were for something else entirely". Февраль, месяц нахальства и сожалений. Элитные отряды сатаны перебрасывают ржавые трубы, куски жести, пытаются отыскать люк в подземелье, бункер, где прячется СемьСемьСемь. Access denied. Проткнуть паскуду серебряным штыком, протащить на аркане по вересковой пустоши, растерзать в "Отеле де ля Сюз". There are no bones in the ice-cream.
Проснулся в 16:23, орел теребит печень, пляска гепатита. Сон про тувинскую певицу, ее тайный концерт в Вевельсберге, шампанское исходит пузырьками. Start at Call One and move upward one at time. Никакого эффекта. Следы утюга. В почте - налоговая декларация из портленда, столбики опасных цифр, барбадосская лотерея, выиграл золотоносный порш. Красные крестики на полях, самодовольный почерк титана. Конкурс на лучший череп, блестящая победа Жана Донета, сына Жанны Дегрепи из прихода Нотр-Дам-де-Нант. Возраст неизвестен. Первое причастие, крошки в распухшей гортани. Шило пробивает легкое, "верхние доли", пункция Баррона. Вторая треть пятидесятой страницы, ожог на лодыжке - швыряли порох в костер. Пригоршни драгоценного песка. Открытка на полу у двери: "Let me be your fantasy".
Они вытягивают жалкие слова. Слова тощие, как прут, спасенный в ночь погрома. Они высасывают селен из лобных пазух. Они глумятся за каждым стволом, посвистывают, стоит только отвернуться. Они ловят распухших детей в уолденском пруду, distant creek. Их безжалостные пятки, шпоры, механические языки. Главный приз - голос Баррона, глыба берилла, воскресшая за кладбищенской ивой на похоронах Гвидо фон Листа. Иди сюда, мальчик, не пугайся. Лишние трели.
Внезапное приближение марта, "proper satisfaction", "translucent globe of Insight-of-Truth", "elemental table", обрыв. Спой это на мотив "дом восходящего солнца", "my monkey", песков невады, дороги к сияющей крепости в пустыне настоящему дворцу цезаря и его катамитов румяных тапеток с балетными ужимками пухлыми руками расстроенной судьбой. "Не трогай меня" (уехал в вашингтон, встретил кого надо). Птичьи прикосновения, вертлявые бедра, унаследованные по ошибке зеленые глаза н.м., р.с., ж.с., bonus track бфмт.
Фальшивые перстни на коротких пальцах. Насурьмленные щеки.
Кормил пленников подгнившим виноградом.
Континент Му. "Все эти безмозглые солдаты".
Elemental table for the 4 elements. Знакомство с М-Широкие-Плечи.
По сути дела "бессмысленно". Сеанс избавления от обстоятельств. Выброшенные на ветер деньги, листья, прикрывающие дерево от ноября. "Ольховая роща", кучи горящей листвы, ее тление, мелкие белые червячки на окраине сада. "Дух немощи".
- Звонок из Вевельсберга, мсье Зеботтендорф.
Свирель гнатона, его смешные вывернутые икры. Жаркий воздух из пасти. "Я - факир элементалей".
- Не могу подойти. Скажите, что я в кумирне.
"Относился с иронией". Похороны Грифа, все, что осталось от библиотечного плена. "За счет префектуры". Тувинское горловое зелье. Семь розовых таблеток, семь голубых таблеток, четыре белых, доктрина монро. You can find it. I'll have to go back and check.

54.

18:40. Его тень в саду пыток. Спрятавшийся за деревом Пан мелькает в солнечном луче. Шато Machecoul, незадолго до пасхи, март 1440, убийство шестнадцатилетнего поваренка Гийома ле Барбье. "Накатила усталость".
Встретились на перроне, подлетел в белом плаще, облаке парфюма. Крылья раненого меркурия. Каприз природы, ее смешной трюфель. Были молоды, не знали, в какую дырку. Теплая тень десантника на верхней полке. Татуировка прожигает солнечное плечо. Три точки, пирамида. В память о плавающих-путешествующих, заснувших под водой, сгоревших заживо, растворенных в кислоте, сгнивших на запасной ветке. "Ростовский морг".
Красный словарь, страница "Осуждение и погребение демонов".
Курьер из А-е. Три мертвых волоска Элизабет Шорт в желтом конверте. "Письма темных людей". Розовые ступни в подвале LAPD. На левой руке написано "пить", на правой "жрать". Сердце дребезжит от дикого чеснока. Фиолетовая тушь.
- Атэ! - блестящая точка на лбу.
- Айвасс! - багровый сосок.
- Малькут! - елозит в паху.
- Ве-Хебура! - правое плечо.
- Ве-Хедула! - левое.
- Ле-Олам! Аминь. - Сомкнулись ладони.
Баррон неблагосклонен. Вытягивает флексии, протыкает податливые мышцы, извлекает ногти. "Проклятие". Заманили на заброшенный склад, вывернутая требуха холодильника, радиаторы в темных сосульках. "Где лунный младенец?" (суетливо ткнулись в пизду, девка царапнула воздух). Наветы колдунов, их жезлы, державы, кубки. Скачущие буквы: Khonsu. Знак на лодыжке. Березы подняли детские знаки, расплывшиеся на смуглой коре, изъеденные жуками, исклеванные дятлом. Шумишь, как Boca do Inferno. Как неодушевленный треугольник.
Энергия уходит. Вчера еще заливала второй этаж, ласкала парня с лисьей головой, дергала клавиши, поджигала страницы. Сегодня - липкая лужица на бетонном полу, прощальный блеск электродов, сон мяса, распухшие подмышки. Два кружка на линии жизни против холма луны - потеря зрения на оба глаза. Маленькая стрелка со звездочкой на конце, бегущая от линии жизни на долину марса - раны и повреждения. Крестик на линии печени возле холма луны - нищета в старости. Звезда на третьем суставе указательного пальца - жизнь нечистая и похотливая.
- Принесли регалии, господин Хаусхофер.
Седой волос на халате. Буйство отпрыска, танцующего по ночам на берлинских площадях, шея в меланомах после парада любви, вялая капля ягермайстера на самом дне. Козни элементарного короля, не дающегося в руки, выскальзывающего в зеленые потоки александрийской форелью. ХНД недостроен, кости желтеют на солнце, фундамент тонет в песке. С тех пор не позвонил ни разу.
Ловкая затея - поездка в логово пиштако, обрыв вагонетки у маччу-пиччу, повстанцы окружают повозку с офицерами из отдела ЭИ, вспарывают глотки. "Ковбойские рубашки", птица клюет зеленые квадраты, поле сурепки за окном. Последняя покупка в сан-хосе, взамен окровавленного хаки. "Это не трубка".
Ласмихинрюе, ловко стащил пепельницу с казенного стола, запихнул в портфель, смылся. Кражи, разоблаченные и позабытые. "Смiрть в водосточной трубе". Крест или звездочка на холме марса - счастливые путешествия.
- Пригласите, пусть войдут.
Виноград - жирный, как шайбы.

55.

- Они все еще скрывают третье пророчество фатимы?
- Вы трогали воду из лурдского источника?
- Святой Герасимос, покровитель душевнобольных. Его день - 16 августа.
- Знаете, как погибла Andrea Doria?
- Пересаживали на собачьи тела головы казненных.
- Подмышки школьника.
- Вступил в Wandervogel.
- Из отрядов Бальдура фон Шираха.
- Dios de las muertas.
Расстройство зрения, слуха, дыхания. Толстые ставни "Отеля де ля Сюз". Доктор выходит из комнаты, "Книга мольбы" нашлась под старой грушей, чего еще желать? Там, за каменной дверью, беснуются обреченные мальчишки.
Вечер перитонита. 9-е ноября, гибель и воскресение тевтонов, вопли музыкальной шкатулки у постели зарезанного штурмовика. Дождь за пуленепробиваемым стеклом. Шоколадная стружка из шведского магазина. Средства для поездки в тибет, шорох ритуальных колокольцев. Завершение цикла. "Другая биография". Непонятные probe & thimble, их встреча на мраморном столе. Песни неврастении: мне девятнадцать лет, моя планета - уран, я хочу ебаться. Лукаво провел плотницкой ладонью по вихрам, стрекот дешевой камеры. "Как заяц". Движение вниз, по изогнутому желобу, смазанному жиром пленников, скрип уключин на поворотах, лодка уберменша, венецианский коврик на влажном дне, цоканье менестреля. Финальная баркарола.
Познакомились в тамбуре пригородной электрички, выгрызли печень и сердце. "Стержень расцеплен". Ноль-шесть-четыре. 28-е июня, решение принято. Копался, разглядывал свой портрет, каждую морщинку, изгиб, скважину. Scotophilia, лампочка лопнула, нехваток средств, "Я болен, ты должен мне помочь", за рулем позорного трактора, растопил воск. Крошка кокосового торта, наперсток молока, рыжие кумкваты на блюдце. "Наверное, мудак". Пропущенный звонок, no new messages, шы ше сдуфк, камень во рту, омерта. Маркопулос бежит, за дверью подвала шум, таран врывается в фальшивую жесть. Смерть проникшим в наши сети. На экране вопит предательское письмо: "Нам. Угрожает. Опасность".
Бесчувственного, набитого прозрачными бусинами веронала, отнесли в hypogeum, швырнули на цементное ложе. Вопли археологов наутро. "Рвут наши ячейки". Щуки последних сновидений.
Мечтал ебнуть веслом по голове. Варвары испоганили протоки, тремя меньше. Прислал все, что надо. Смета расходов полевой лаборатории. Фотографировал прохожих, зазывал в палаццо, напаивал, сдирал трусы, лизал нищие дыры. Бородавки передающиеся при рукопожатии последние откровения диверсанта: встречал поезда из зоны боевых действий предлагал переночевать расспрашивал про дивизионные будни кашеварку больницу вшей ловил каждое слово словно жемчужину ожерелья разорванного нервным пальцем. Нам. Угрожает. Опасность. Темная глыба берилла на похоронах Гвидо фон Листа, руны, начертанные на могильной плите, присыпанные черноземом, стянутые корнями нюренбергских маргариток. Распухшие лимфатические узлы, пункция обреченных тканей. Зонд проникает в двенадцатиперстную кишку, холодеет в щекотке жидкого азота.
- Святой Герасимос, пошли избавление от недуга.
Стояли на августовской жаре в зловонии визжащих паломников, ловили отблеск целительного луча на ларце с мощами.
Зеботтендорф и Хаусхофер.

56.

- Ритуал воссоздания магического сына - мясо-тартар, осина, бук, латунь, laudanum.
- Вертолет разбился под лхасой. Среди погибших - мистер уилсон, 36-ти лет, член ложи агапе, убийца.
- Но он же сгорел в отеле?
- Нет. Так лучше. Предположим, в комнату был подброшен муляж, дабы сбить полицию с толку.
Уловки телемитов. Двадцатицентовая кровать, дешевле не бывает. Великая депрессия, раздирают кожу непальской иглой. Мускулы козерога. Знак на левой лодыжке, "пометили в саду пыток". Так юн, а уже грызет хуи, ирокез. Их встречи на трафальгарской площади, зуд в паху, готовность кончать шестнадцать раз в день, бриолин, кулаки в цыпках.
В день изгнания далай-ламы. Катастрофа прошла незамеченной, останки пришельцев собрали в тисовый кузов. "Не мог прижиться на новом месте". Сломанный вентилятор, морщинистые локти туземцев, жук, суетящийся в проволочных волосах.
Повадки бекки шарп. Пришлось сломать пальцы правильных людей (записано в ночь на 22 февраля). Отрезали пуповину, вытянули jejunum. В лубяной избушке оглашен приговор: "Зачатки эмфиземы". Коверкал слова, умильно гримасничал. На лбу - зеркальце с дыркой. Отоларинголог, отравитель сетчатки.
Кондуит с чернильными пятнами, перечень латинских хворей, поворот винта.
- У меня грудная жаба. Не могу петь.
- У меня блестят губы.
- У меня не хватает фрагмента теменной кости.
- У меня багровый шрам на пояснице.
- У меня заражение пупочной раны.
- У меня клеймо на лодыжке.
Объект запеленгован, программа SETI (казенный омофон). Три футболиста из юношеской сборной (вратарь, нападающий, полузащитник) приближаются к шато Machecoul. Воображение: во сне зрачок растекся красным пятном, гибель левого глаза, его "радужной оболочки". Страница шесть. Пляска чернил: Khonsu. Новые волхвы. Команда "Орленок".
Пересаживали собачьи головы на тела казненных.
Хлопоты: забыл обналичить чек, поправить аспидистру на окне "Отеля де ля Сюз", извлечь отравленную занозу. Экспедиция возвращается из Ньюкастлтона ни с чем, робин не появился, на стенах сизый мох, дождя не было три месяца, пересох ручей. Полустертая могила за оградой. Похоронили, как язычника, справедливость. Книга проклятий на чугуне погоста, стальная калитка. Трепет флагов над ХНД. Оставили подвесной мост на ночь, день святого Иоанна, приказание Ирода, его фланелевые ноты. Probe & Thimble, незаметная корчма в долине С., килкенни, горячая лососина со шпинатом, свет фар на потолке в убогом мотеле, ночевали втроем.
Шепот на соседней кровати: видишь, как он стонет, отсоси. А надо было помыть залупу. Просто "дурные сны". Мертвые принадлежат нам, мы можем делать все, что взбредет в голову, вставлять от их имени любые буквы, "юс большой", "юс малый" и это невозможное эр с аксондегю, впивающееся в челюсть. Парламентский корреспондент "известий". Вкололи гельвеловую кислоту под ноготь большого пальца. Пока ты спал.
Возвращались сентябрьским утром, похмелье, сочащийся мак в рюкзачках, остановка сердца, плазма не подходит, четвертая группа, отрицательный резус, множественные переломы бедра, мизерикордия, оплетенная пятьюдесятью змеями. Скрип жандармов, суетящихся в ложбине. Он что-то бросил я не заметил сначала потом только обернулся а там в луже прыгал крошечный шприц "как заяц" "как заяц".
Хемпстед. Странные мужики шныряют под елизаветинскими кленами. Скоротечная ебля. Хотел что-то пояснить, "счастливые путешествия", вовремя передумал.
Называли это bent wrist. И еще - "манометр".
Oh groom, do not feel sad
We will make you Queen of Jerba.
В песках растет ХНД. Кубики ирода - белый, красный, зеленый.

57.

Once home I have the chance for some serious masturbation. There is a theory that claims that high and low magick ca (calls? помехи) but this theory is rubbish I think.
Он наклонился над раковиной: можем мылом или зубной пастой. Я не понял: зачем? Мне было икс лет, ни хуя не соображал. Плюшевый июль 28 a. s., бросались друг на друга, грызлись, как овцы. Синяки на еврейской коже. Стянул штаны, армейский пояс с медной бляхой. Какие-то руны, надо посмотреть у фон Листа.
И да, и нет.
Страница 67: Calls have various structures, but none really suggests that proposed approach is best though best is currently available. That's what I call "jockstrap roulette". I've proposed it for a couple of reasons. The first of which is that it fits the best - not with what Barron says - but with what D. was to (помехи) the Calls by the Sailors.
Проводник залез в чужую посылку. Полчаса до Брэ. Сонные танцы.
Вот простая история: большевик Маринус ван дер Люббе. Шагнул в неведомое, в слепящую известь, в лужу с червями. Ожидания: напечатают памфлет, вырвут язык, запихнут жирную тряпицу в горло. Звонил, звонил. Но там три дня никто не откликался, только один раз что-то звякнуло, будто из обессилевшей руки выпал флакон. Пришлось вызывать зондеркоманду. Это будет то, чего мы покорно ждали: суд инквизиции, конфискация ленных владений, костер на соборной площади, колбасная копоть. №5, душистый диаметр дров. Постепенно перелопатили всё. Держи себя достойно, keep your head, не позволяй им выгрызть молекулы. Расшифровал письмо ("А что скажете вы, парни?"), ничтожные циркуляры, праздничный ящик с опиумным ломтиком, монпансье. Вот итоги того, что. Понимаешь, хорст хорст? Вечером - полицейский звонок.
Третьестепенный фратер с его неспешной возней, побывавшим в арабских тисках голеностопным суставом. Толчет селитру. LAPD вызывает инспектора, крысята пожирают вырезанные прозектором кишки, шматки сизого мяса, мочку уха с дешевой серьгой. Исчезновение Элизабет Ш. с лица земли. Мизинец лунного младенца торчит из цементной пизды. Зюйд-вест. Мальчик на велосипеде решил, что раздавлена исполинская кукла. Мистер Уилсон, его смерть в огне.
Полуночное появление хынека, брезентовая сумка с боеприпасами, сразу бросается к аппарату, вводит пароль, теребит обожженными пальцами щуп. Начали мировую революцию в кампусе, соорудили в дортуаре тайный алтарь с гипсовой фигуркой Кали. Бей их, сверни им шеи, вырви шелковые платки из карманов. Растревожь оксфордские холсты.
Умер от страха. Вышел на мостовую летним утром в бутоне гадкого квартала, сердце непоправимо щелкнуло. Таким не нужна эпидемия. Возле "Садко", в двух июльских шагах.
"Вы все - обломки истории, мы вас выдернем, как осоку". Обернулся нахально. Слышишь? И тебя не пощадим, Студент.
Пощекотал ему шею кисточкой маньчжурского халата. Ты "переходишь границы".
One afternoon (November 9) I dug a shallow pit in the gravel of the floor at the Chateau de Machecoul. I loaded all the jocks into a plastic bag, took them downstairs, and emptied them into the pit. As a final send-off, I stood over them and jacked off onto them one last time. Then, I set fire.
(The ritualism of this purification by flames was realized later).

58.

Вступил в Wandervogel, лизал укромные дыры, "если ты этим увлекаешься" (произнес с концертной запинкой). Орел из отверженных селений, выклевал мясо на правом бедре, всё ниже и ниже, down and out. Мертвый отпрыск. Жанна Дегрепи, мать уродов. Сахарные кости. Там шифр: если подносить щуп к каждой восемнадцатой букве, откроется новое послание, католический вой. Так мы переписывались еще тогда, в пору макумбы. Учебные фильмы Бальдура фон Шираха, хитрый Квекс с дымящейся залупой. Отрада товарищей по ложе, готов выдирать седые волоски. "Коллекции нет равных", - раскромсал строчку из каталога, приладил в секретный альбом. Для вас, парни.
Переулок - алхимическая книга, дома - выступы жидовских букв, их дротики и шпили, новый свет. Зубы высокомерных надгробий, рифма с челюстью раввина, сожравшего черного козла. Аргентум. Корчма ass and lion, probe and thimble, настырный звонок колокольчика в двенадцать тридцать: последний заказ, джентльмены. Трогал буханку раздутой багровой рукой: синие язвы у суставов, атаковали гренландские черви. Параллельная линия сопровождает пояс венеры хныкающей дуэньей. "Я угощаю", - щипнул тапетку за бледный мизинец. Туфли с грустным кожаным бантом. Butt plug, калифорнийская сбруя. Несуществующие номера: вевельсберг вызывает данциг. Увидел всё, что нужно: шкатулку вождя, его посмертные раны, осколок напильника на канцелярском столе, волоски и обрезки ногтей в пепельнице, змеиное рукоделие в плетеной корзинке. Его ограниченность, его устаревшие песни, его мелкий хуй, дрыгающийся по утрам в кулаке. Место, где уснула белая кнопка, две дырочки от шурупов. Стояли в хулиганском душе, трогали друг друга. Семьдесят пять за час, божеские цены. Фривольный офорт на стене, левая нога короче правой, линия сердца скачет на холм сатурна, падение в distant creek второго ноября. Розовый от побоев, оплеух, затрещин, исполинских прищепок. Потеряли французские буквы. Рассыпанный набор: вертикальная линия на бугре юпитера - склонность к атеизму. Высунул язык, не упустить ни единой капли. Высокомерный жидовский гной. Засунул палец поглубже, но курсант только вздохнул, сжал подушку, даже не пискнул. Планшет с медной пряжкой на стуле, майка ловко сложена, придавлена портсигаром. Их представления о чудесном: "Альбом". Выпросил у товарища велосипед, далеко добираться: холмы, мост над ручьем, изумрудная скрижаль переулков, зеленый дракон в колодце. Здесь, прямо за приемной министерства иностранных дел.
Поздний звонок курьера, рассыпал накладные на лестнице, шнырял "как заяц". Прелати смотрит на секундную стрелку, главное - попасть в розовый пояс, стрела с королевским опереньем в тесной руке. Бездарный ослик, бить его батогами, провернуть в монгольских жерновах. Обычные глаза, обычные зубы, обычное бедро. Чуть длиннее: нос, ресницы. Чуть короче: пальцы на ногах. Хрупкие ногти: до сорока лет, как у мальчишки, потом каменеют. Знак ячменного зерна на связке, концентрические круги, синяя попона. Скрытый марокканским браслетом шрам. Встреча с инструктором перед поездкой в Альпы на шабаш. Паника Маринуса ван дер Люббе, его согбенная фигура в дверях приемной. "Словно принюхивается, ловит глазами изюм".
И все знают эти рваные нитки, плывущие перед глазами: сетчатка не восстанавливается, ебаный кошмар.
Вступил в Wandervogel: двусмысленные рукопожатия, лимонный сок, костер в Экстернштайне, инициалы на березах, ловля смысловых ошибок, "многие понимают неверно". Круглый рот парашютиста, свалка арийских костей. Арестанты с синими залупами, плоскими затылками, стертыми ногами.
(Отвлек голос из Берлина - приглашение на девятое ноября, проформа). Их петушьи ужимки, bent wrist, манометр, некроз.
- Неважно себя чувствую. Взрыв аорты, линия печени прервана в трех местах. Уснул на третий день после смерти любимого львенка, как и предсказывал "Тихо Браге". На паруснике, пойманном штормом. Ноги в цементной бочке на крымском дне. Прокололи заднюю шину, пока он хрюкал в ванной: не уезжай, курсант.

59.

- Кто это был?
- Так, адъютант из французского клуба.
Нахмурился, смотрит под ноги. Листья.
- Голос, как в "Rendez-vous a Bray".
- Помнишь Гийома ле Барбье?
- Поваренок?
- О да. Ангелы, ангелы в фартуках белых.
Развеселился.
- Как это называлось, "Philtre d'amour"?
Толстая подошва, идеальна для ноября. Гигантский хвощ скручивается, чернеет. Задрал клетчатую фланель, провел мизинцем по сонному шраму. Хынек хынек.
Крест из пятибуквенных имен управляет моряками низших сфер.
- Каждый день звонят детскими голосами, глумятся: бонбон, мсье, сильвупле бонбон. Кто подсказал им шифр?
- Офицеры?
- Знаете, какие чудеса вытворяют этиры?
Два глотка, немеют ноги, серебряная книга плывет в ручье детских воплей, cnila загибается, как заяц, прыгает, стучит кулачками в левую камеру, царапает лампочки jockstrap roulette. Не трогай склянку. Череп в кавказском круге, медицинская змея загляделась в чашу. "Даю вам на отсечение", - неуверенно расстегнул.
Шепот из отдушины: esiach. Закапывал мальчишек по византийскому обряду - ногами на восток. Знакомился в тамбурах пригородных электричек. Не найдется ли покурить, подпалить шерсть, расправить лепестки. Удар под локоть в главный момент. На взлете химической свадьбы.
- Вычеркни мой номер. Я этим больше не занимаюсь.
А ведь когда-то просил: "Не забывай меня, здесь мало платят. Много молодых, меня берут редко". Прожил девятнадцать лет, чтобы сказать вот это. Моя планета уран. Придавленный цементной плитой. Василеостровский колумбарий, реклама на немецком языке, отель "Duo", кнабенпарадиз. Третий поворот налево, работаем до четырех ночи, щекочем ресницами. В январе распилили заблудшую суку, бросили тулово на пустыре. Не смогла зачать лунного младенца.
Для чего они? Биол. ошибка, два случая гнусного отступления в месяц. Лишать холодных факелов и жезлов. Ссылать в Гайану, подвешивать пушечное ядро к распухшей лодыжке. Остров проклятого большинства, сдавленный, как банка иранской икры. Пришивали собачьи головы на тела казненных. Заливали черепа раствором. На вечную ласку. "Тот, кто не слышит этих согласных, глух к п".
- А что они кричали?
- "We can feel! We can feel!"
Он должен быть пуст, как кукла, без реплик, без воплей. A slave, an ape, a machine, a dead soul.
Пощупал пульс. Клокочет, словно тамбурин.
Здесь плясал Quimbanda, задирая похотливые ноги. Вот его следы на сцене, еще дымятся. Вот щипцы, тут он колол исполинские орехи.
Жертва гермесу-корофилу. Венок Гийома ле Барбье, аквамарин и охра, тибетские стяги. Видели детей, выскочивших из дыр в земле.
Сонный запах Хынека, тайный фонарь под подушкой, "как заяц". "Отчего ноет десна?" Не удивляйся, это только начало.
Во сне: черные звери тащат колесницу, глыба берилла вспыхивает колодезным огнем, зеленый дракон смотрит на восток, собачка бьет в микроскопический бубен. В судорогах плаценты сжимается мистер лэм: голова, как карельский строчок, сосуды и перепонки.
- Для посвященных его цвета...
- ...синий и золотой.
Обнялись, засмеялись.

60.

Мышц, крови, лимфы. Immaculata meretrux распластана на посмертном столе LAPD, наблюдает за встречей зонтика и машинки. Вот как они предлагают лечиться от цепей эфира. Достал пневматичку, закурил, вздохнул, погладил генеральный щуп. Sodomitic sorcerer, нежный клок на макушке, "дьяволята". Балканская оперетта, ее волчьи позывные. Сигара отравлена, жирный локон в ларце, походный шприц. Ты видел, что у него с ноздрей?
Всхлипнул в углу. Несчастье в кнабенпарадизе, яблоко потерлось с боков. "Пахнут каштанами". Больше ничего не знаю, ласмихинрюе. Нагнулся, засмеялся: местный наркоз, видишь розовую точку. И рана на стволе, люэс, передается при рукопожатии, лоботомии, пункции. Цветок - гладиолус, голос - контральто.
Выбежали на улицу, дождь, смеялись. "Редкий портрет", рубашка-апаш, из школы дягилева, на четвереньках у входа в hypogeum, ждет вольных стрелков. Всё, что нам известно.
- No new messa...
Подпрыгнул, попытался схватить, рука соскользнула, пыльный след на указательном пальце. Ястреб. Теперь можешь идти в айэнди, на встречу с дотошным кабальеро. Педро, получил полтора доллара на чай, не открыл багажник. Бежал из Тиотихуакана, где скальпировали молодежь. Виллас археоложикас. Ничего не знаем.
Пора подвинуться, освободить место, заползти под мраморный стол. Шринк. Его причуды, его неправильный смех.
- У них была одежда из человеческой кожи. Вроде этих литовских кошельков. Знаешь, фестоны.
- Как же погибла Andrea Doria?
Вот видишь, кое-что все-таки застряло. Постарался Azt, лопотал за медной дверью, цокал когтями.
- Говорим на разных языках.
Время! Тычет пальцем в грудь, тормошит каверны. Полторы пачки в день, две пачки в день, две с половиной пачки в день. Даже ночью, когда остывают стропила. Ты ведь веришь, я всё доделаю, допишу.
- Видел ее разорванный рот?
- Йо, на обложке. Проказник-уилсон. Равенсбрюк, да и только.
- Представь, как испугался мальчик.
- Забавно было бы и его приспособить. Роскошно, симметрия. И свечи в глазницах.
- Да, фронтон. Прелати был бы доволен.
Оживлялись, когда встречали грязное слово. Одолейте кость с мослами, крупинками мяса. Знаешь эти аргентинские харчевни: раковина со словами, четыре реплики лакея. Матер долороса, сколько там! Нажал на белую кнопку - бережно, словно драгоценный пупок. Полость с ядом. Гибель в пузырьках спуманте. Удушье девяносто третьего года. Потом лето одиночества, а дальше то, о чем шепнул индус. "Была одна девочка, засохла, как папоротник".
Опять подошли к пруду. Монастырь, скамья на левом берегу, изгибы арт-нуво, сейчас это кажется безвкусным. Ледяной чай из турецкой фляги. Евреи. Пора решать. Святой Герасимос, покровитель душевнобольных.
Жить: там где люстры диваны зеркала гобелены лепнина медные прутья на лестнице охотничьи сцены в курительной комнате рог изобилия в столовой камин в гостиной выстрелы в роще китайский фонарик и флагшток. Любить: покладистого хынека, чтобы подносил огонь к сигарете, гладил колено. Купить ему зеленую вельветовую куртку. Ходить с ним по опавшим листьям. Заглядывать в глаза. Опираться на трость, прокалывать труху. Разговаривать о приливах и отливах. Научить его путешествовать по костям, научить тайному свисту, гипнотизирующему матросов. Пусть разгадывает кланы по шерстяным клеткам, пьет вересковый мед, переплывает ручьи на лодке из кожи зебу. З-д и М-д, их имена.
- Кто-то ведь собирался в бордель. Забыл?
- В субботу?
- В субботу.
Суббота, 30 октября.

61.

Отслоил поверхностную фасцию, добрался до ременной мышцы шеи. Вот поперечно-остистая, подзатылочная, подвздошно-реберная, задняя атлантозатылочная мембрана, межпоперечные мышцы поясницы. Паховое кольцо над лобковой костью.
Улыбка Жана Донета, первозданная, в скудости "Отеля де ля Сюз". Свистит младенческими зубами: Ю-ю!
Ждет химическую супругу, дочь Бабалон, искупление новорожденного эона. Избраны три футболиста из юношеской сборной (вратарь, нападающий, полузащитник), их смешные разговоры, языки, пропитанные дешевым дымом, неумелые губы. Фантастические междометия. Родились, когда у нас уже подкашивались ноги. Когда каждый стакан, каждый вздох, каждый порошок кажется лишним. Mirror cracked from side to side. Потрогал место, где была белая кнопка. Дырки от шурупов все темнее. Груши "побил мороз". Кто остался, парни?
Прямой провод в кнабенпарадиз. Заржавевшие мембраны. There ain't no bones in the ice-cream. До-ми-соль - густые капли прощупывают мраморные плиты, ночью запихнул половинки в синий форд, tin-lizzie. Сладкий запах мертвого божества. Пять лет спустя вспыхнули в гараже.
Уилсон и Парсонс.
Царствует мачизм, яблоко превратилось в гирю, требуха в цинковом корыте. Кончил на бедные кишки, лизнул запотевший глаз. До утра скакал по полям, не разбирая дороги. Вернулся исхлестанный ветками, ссадина на шее. 26 июня 1483 года.
Понимаешь, хорст хорст.
Нагнулся к воронке, прошептал: esiach. Ему нужна сестра это как магнит они тянутся полюса очень просто вот фронтон вот две впадины вот факел вот цепной мост тогда все складывается как треугольник и заяц. Две линии на поясе венеры. Или вообще никаких линий. Придавил дикарской ладонью пресс-папье с бронзовой розой. Провожу за этим столом всю жизнь. Иногда во французский клуб.
Подозрительная трещина на нижней губе. Блядский хынек? Как раз две недели. И опасная тяжесть под левым веком.
В 10:17 звонок из Вевельсберга. Хотят уточнить списки. В первый раз приглашен Хаусхофер-фис. Карма, испорченная как позавчерашний персик. Ты - мразь, будешь прыгать по команде. Никчемный разговор про еврейские планы, заставим чистить зубными щетками парапет. Мост александра третьего, беглая конспиративная встреча. Элевсинские таинства. Директивы Вевельсберга, полужирный курсив.
- Эксперимент по пересадке прекращен.
- Но еще три головы остались.
- Пришейте, и на этом все.
Повесил трубку, не сразу легла, фашистские гудки. Ресивер. Бассейн, подрочить, спать.
Понемногу перерезают сухожилия, их невидимые бритвы, вроде секундной стрелки часов, что висят в канцелярии f.
День за днем. То тут, то там возникает течь. Где голландский мальчик, затыкающий пальцем? Где хынек? Сегодня день суеты, понаехали бюргеры, три минета за вечер. Его изможденное тело, укус на плече. "Ебешься, как тамплиер". Сложил на полу: часы, телефон, зажигалка, пакетик с порошком, зеркальце, трубка. Выглянул в сад, потрогал ногой мокрую землю, вернулся.
- Что у тебя?
- "Книга мольбы". 48 страниц, серебряная бумага, без тиража, без года, мюнхенские печатники туле.
- Четыреста марок.
Потайное слово в этой истории - "жалость". Видел бритву?
Его подмышка: пахнет францией, яхтой, лентой на бескозырке.

62.

Продажные дети: хынек-альфа, хынек-штрих, хынек-бис, хынек-раненые-ноги. Раскаленный прут Нового Ирода, побродил по юному мясу. Его стоны, его понимающие глаза: кончай скорее. Третий фюрер за ночь: пятница/суббота, все танцуют. Стыдная, зловонная хворь: кондиломатоз. Три тысячи. Лизнул нижнее веко, лизнул верхнее веко. То, что могло бы случиться просто так пятнадцать лет назад. Бесплатно. На дешевом порошке, на розовой капсуле, на треугольной таблетке. Их ценные чувства. "Ты милый человек, я знаю". Поведала рыба.
- Когда в Вевельсберг?
- Вечером в среду.
Шестерка жезлов, глаз коронованного младенца: виктори. Согрел в бархатном мешочке, прошептал полоумные слова. Вторая карта все сбила: старуха, спрятанная в лилиях, не разглядишь. Что-то про тайные знаки, нонсенс. А ведь было время, когда.
Запихнул выручку в освященный конверт. Прихлопнул машинкой.
- Твои руки нужно прятать. Сними кольца, не разжимай кулаки.
Негр и негритянка, розовые опухоли между пальцев, страшно прикоснуться. Но тем не менее.
Ветер северо-восточный, заморозки. "Фосфорная бомба", стержень расцеплен.
- Диагноз: кондиломатоз.
- Диагноз: эмфизема.
- Tell your own story.
- The calls of the Aethers are explicitly calling the parts of what seems to be angels and whose names are certainly found (помехи) in the Silver Grimoire (and yes, I know what you meant). Среда, вечер, билеты в сером конверте с короной. Just be quiet and look Who comes to see you, listen to the middle of the Circle vibrating the Call. I know him. His name is IAD BALT. His name is IAD BALT, I know him. You must assume his authority. Probe and Thimble, last call. Теперь: шы ше сдуфк? Тяжелый, вялый хуй, точно пожарный шланг. Как провод на пожаре, как сам этот "пожар". Забрались в виллу, пришлось выдавить стекло. "Канистра Маринуса", неловко стиснул клавишу большим пальцем, мелодии гестапо. Это была правильная карта, шестерка жезлов, victory, но она не сработала, не удалось ничего продать-купить. Марципаны из любека, бутерброд с сардинами, "это слишком жесткая щетка для моих чувствительных десен": так учили язык вагнера в бунтарские годы. Социальная помощь, плащ с прорехой, кожа потерпевшего кораблекрушение, скрюченного в трюме (Andrea Doria, мачты, туман). Спирали неудачника, его некрасивые мышцы. Сам виноват во всем. Хынек и иные продажные братья.
Понимаешь хорст хорст?
Нам. Угрожает. Опасность.
Безрассудно заказал SLH. Три ночи на барских простынях, среди картин, огненных кирпичей, колибри.
Череп Жана Донета, серое на золотом. Череп недопизды, пропитали "особым составом", высушили на алжирском солнце. Угольник впивается в темя, теперь можно просунуть карандаш "гигант".
Он говорит: Жарко. А другой невпопад: Жми на меня, слопай.
Пили чай из гваябы. Опасайся повстанцев, ходи только до заката солнца, по ночам на перекрестках автоматчики, фальшивые judiciales ловят мотористов, вкалывают сонную жидкость. Грецкие перепонки жилетов, квадратные очки, палестинские автоматы. Уборщики приносят в дом запах бедности, поливают цветы душистым раствором, выводят невидимых жуков. В семнадцать лет портятся, кожа расползается, как субботние чулки, детские буквы НН взлетают на потемневшей коре. Но это прямо здесь, все осталось, надо только приглядеться. Отели в роскошных районах, просто объясняем: sin carne. Не берите с собой то, с чем боитесь расстаться. Пересекаешь границу, не подозревая, что вот уже щит, вот уже матросы. ХНД за звенящим барьером. Ветер дробит деревенские кости.
- Нет никакого острова, что за хуйня.
- Вставил фитиль. Вставил капсулу.
- Святой Герасимос, тонет A. D.
- Маринус, твоя голова.
Принес звенящие предметы, плюхнул в ковшик с горячим спиртом. Лень обернуться, посмотреть.

63.

Фурункул на шее. Слышишь, хорст, этот не годится, у него фурункул. Должны быть безупречны, ни единой ссадины, ни одного волоска. "Жестокие культуры". Дергается, как жертвенный барашек, стучит копытцем о мрамор. Маринус! Вот твоя канистра. Думал: это бесконечное письмо, хватит еще на три года, братья будут посылать из разных городов. Из какой-нибудь Гвадалахары. Из Позилиппо. Из Нотр-дам-де-Нант. Из Брэ. С острова Липари (ресторан на пригорке, соевая похлебка, сосланный магистр). Из Тренто, где открылась выставка де К.; не удалось поглядеть.
Не рекомендуется ночевать в машине на отдаленных стоянках. Джим убит бандитами, его брат Эдвард изнасилован и изувечен. Нашли утром 24 сентября на обочине проселочной дороги со связанными руками, кляпом в изгаженном зеве. Изъяты дорожные чеки, карты таро в бархатном мешочке, неизвестное вещество. Замучили унтерменши, жизнь не мила без теплого братца. В госпитале он выдергивает провод. Три ночи, прислуга спит. Картины и пистолеты, испятнан кафельный пол.
Предчувствие. Вы знаете, как это бывает: strip, полоса. Штрип? Склонился к уху. Ты обязан забыть все, чему тебя учили. Они - лгуны. Не садись в зеленый VW, не ешь острое, меняй иглу.
- Каждый раз?
- Yea, каждый.
Тесак. Упал неудачно, повис лоскут содранной кожи.
- Смотрите, это возвращается дейблер, вот его повозка с фонарями.
(Кивок в сторону неведомой земли, где взрывают губернаторов, строят баррикады, глумятся над бумагой. Люди, которых никто не ебет). Наша одежда, наше вино, наши разговоры под мокрыми струнами. Первая карта - семерка мечей (тщетность). Вторая, говорящая, что делать: самый свирепый из старших арканов.
Атрибуты героя: монеты, пламя, жезл, стрела, свисток, крылатое яйцо, чаша со змеей, меч.
Наш виноград, спускающийся сверху вниз. Наши Зеботтендорф и Хаусхофер. Наши финансы. Наша обезьяна, грозящая кулаком. Наши причиндалы.
Рыл яму, осталось недолго. Сокровище царей, долгожданные блестки на дне. Опустил лопату, перерыв. Много синего и золотого, подгибаются ноги. Десять часов сна. 21:24 - 7:25.
Извлечь световое тело! Баррон!
Возник на погосте берилловой глыбой. Гениталии титана, его большой палец, кухонный жир под ногтем. Пожираем ваших сыновей, лижем их спортивные глаза. "Девятое ноября, ничего не случилось, пили крюшон, танцевали". По пыльным следам typhoid mary, в ее заскорузлых тапках, в ее переднике, изгвазданном сальными пальцами. Д-р и Работник, их небритые впадины, их эфирные меридианы. Третий Ключ, Четвертый Ключ, дети скулят, как хряки.
Они собирают тайные дружины, клянутся именем Прелати, кромсают облатки, выламывают оклады, грызут морские узлы. Полицейские фургоны, вздыбленные кони с толстыми яйцами, кареты и еврейские ландо. Микробы короля Бабабела, тугие ресницы, ровные талии, набитые мускулами груди, ржавые соски. Преступления против человечности: найдено тулово Элизабет Шорт.
Jour de lenteur, встреча в невидимой базилике, досмотр поклажи. А что в вашем туеске? Пальцы богатых, растерянных, изощренных. Их неинтересные глаза, веревочные языки. Браслеты, платки, булавки. Вчера я был ребенком, брошенным судьбой в глуши лесов. Лорд Эдвард и безродный засранец Джим. Породнены благородством, шепотом эльфов, колдовскими руками. Lover, Jailer, Judge, Executioner, Despoiler, Seducer, Malkut, Destroyer. Как это смастерили? Как? Чудо!
Представь: большая, раненая страна ежится под чернильным ударом. Пятится в погреб, просит пощады. А теперь плесни спуманте.
- Смешно, он снимает штаны за два пенса.
- А мой не помыл залупу.
- Повтори двенадцать имен.
- J'ai pas sommeil.
- Отметил в календаре желаний.
- Перешел из ложи Зеленого Дракона.
- Наваристый, невозможно взять в рот.
- Нет ничего проще, расплющи наперсток.
- Крутили в отряде Бальдура фон Шираха.
- Не забудь пароль "Завидую всем убитым".
- Знаешь, сколько у него там спермы?
- От этого странного знака сдохла моя канарейка.
- На лодыжке? Брешешь!
- Меня только что сломали! Сломали! Сломали!
- Apo pantos kakodaimonos, Ю-ю.


 
 
 
письмо в редакцию, KOLONNA Publications webmaster